Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

— Какое же дело? — изумился Кинюша.

— Я ещё в толк не взял, — замялся Стёпа. — Пока в остроге в тёмной сидел, мысли всё в кучу сбивались, не до думок было.

Тем временем солнце окончательно закатилось за околицу, и на город опустились густые сумерки. Приятели прервали разговор, уговорившись свидеться в другой день, и разошлись восвояси.

Прошмыгнув в усадьбу Морозовых через заднюю калитку, Алексей распрощался с родителем и, напевая под нос какой-то нескладный мотив, направился к своему флигелю.

Едва он миновал садовую арку, как из темноты раздался резкий, придушенный окрик:

— Стой!

Голос был грубый, пропитанный затаённой злобой.

Алексей вздрогнул и рефлекторно поднял руки. В кармане у него сиротливо позвякивали лишь три медных гроша — невелика потеря, чтобы ради неё лезть на рожон.

— Вы будете господин Морозов? — осведомился незнакомец.

Услышав это, Алёша немного успокоился: грабители едва ли стали бы величать жертву «господином». Он обернулся и присмотрелся. «Ба, знакомые всё лица!» — мелькнуло в голове, но вслух он спросил настороженно:— Черногорец, неужто тебя из острога выпустили? Перед ним стоял не кто иной, как младший брат атамана Квасова — тот самый мерзавец, что по весне приводил бандюг бить его отца.

При тусклом свете фонаря Алексей заметил, как лицо Черногорца судорожно кривится, и внутри у него снова похолодело.

Но внезапно детина рухнул на колени прямо в грязь: — Ваше благородие, господин Морозов! Я — Васька Черногорец, — взмолился он, преданно заглядывая Алексею в глаза. — Простите меня, Христа ради!

Алёша поглядел на небо, где из-за туч медленно выплывал лунный диск, и невольно усмехнулся: — И что же это, такому молодцу стало не всё равно, простит ли его нищий недоросль? «Чтоб ты подох, щелкопёр!» — мысленно огрызнулся Черногорец, но на лице его застыла маска нижайшей покорности: — Виноват, кругом виноват! И перед батюшкой вашим, и перед вами, соколик… Свинья я, хуже пса шелудивого! Помилуйте, не погубите!

Алексей подозрительно огляделся и заметил за старым дубом чью-то тень. Догадка молнией пронзила его ум. Нахмурившись, он произнёс сурово:— Батюшка мой, Николай Павлович, и сейчас ещё к постели прикован. Вот как поправится старик — тогда и разговор будет. А теперь ступай прочь.

— Господин! Ежели не простите — с места не сойду, здесь и околею! — взвыл Черногорец и принялся истово бить челом о землю. — Благодетель вы мой, дедушка! Смилуйтесь над внучком дурным!

Теперь Алёше всё стало ясно: атаман, верно, прижал братца к ногтю и велел любой ценой вымолить прощение. Глядя на то, как этот верзила ломает комедию, Алексей понял, что просто так от него не отделаться. Ссориться с Волком-Квасовым сейчас было не с руки — только-только наступило хрупкое перемирие.

Поразмыслив, Морозов произнёс:

— Что ж, простить-то я тебя, пожалуй, могу.

— Благодарствую, кормилец! Век не забуду, дедушка! — запричитал обрадованный Черногорец.

— Погоди, не части, — осадил его Алексей. — Сперва условие моё выслушай.

— Всё исполню, ваше благородие! — закивал тот, как китайский болванчик. — В лепёшку расшибусь, а сделаю!Врать — не мешки ворочать, а обещания в уездном городе редко когда стоили дороже ломаного гроша.

— И впрямь, дело нехитрое, — холодно отозвался Алексей. — Те двое молодчиков, что кулаками махали, да еще недоучки-писаря, что палки в колеса вставляли… Не мешало бы им и самим лиха хлебнуть.

— Истинно так, дедушка! Все они, мерзавцы, у меня в кулаке, — закивал Черногорец. Он на мгновение задумался, подперев подбородок грязной ладонью, а затем, решившись, выпалил: — Сделаем так: обоим моим подручным по три пальца на руке отсечем в знак покаяния, а писакам этим — так и вовсе по руке отрубим, чтоб неповадно было перьями скрипеть!

Он говорил об этом так буднично, что у Алексея мороз пробежал по коже. Тот воззрился на детину с возмущением: — Я тебе что, содержатель вертепа или торговец живым товаром? На кой мне их конечности?

— Так как же тогда быть? — совсем сник Черногорец.

— Я человек ученый, книжный, и к душегубству пристрастия не имею, — рассудительно произнес Алексей. — Передай им: пускай на глаза не показываются, покой батюшки моего и мой не тревожат. Пущай вину деньгами искупают. За двадцать рублей серебром — прощу совершенно; за пятнадцать — почти прощу; за десять — наполовину; ну а коли меньше пяти принесут — и разговора не будет.

— Неужто… неужто так можно? — Черногорец даже рот разинул от изумления.

— И второе условие, — продолжал Алексей, не ведя и бровью. — Ты у них за старшего, стало быть, и спрос с тебя вдвойне. Сорок рублей с тебя причитается. Надеюсь, сумма для такого молодца необременительная?

— Да как сказать… не то чтобы очень… — пробормотал Черногорец, утирая пот со лба. — Дайте, дедушка, хоть пару дней сроку, я мигом всё соберу и доставлю.

— Двадцать рублей — сию минуту, — отрезал Алексей. — А остальное так и быть, полмесяца подожду.

— Слушаю-с, как не слушать… — В нужде и кулик соловьем свищет. Черногорцу ничего не оставалось, как смиренно кивнуть. Он сорвал с плеча узел и обеими руками протянул его Алексею: — Вот здесь четыре монеты по пять рублей. Видно, шел не с пустыми руками — как раз прихватил нужную сумму для «почину».

Алексей принял сверток, взвесил на руке — золото и серебро приятно холодили ладонь. — Добро. Ступай. Как принесешь остальное — зла на тебя не помяну.

Черногорец, решив, что теперь-то уж точно выкрутился, вскочил на ноги: — На днях буду! И пустился наутек так, будто за ним черти гнались.

Когда детина скрылся из виду, Алексей не шелохнулся. Он продолжал стоять у ворот, пристально глядя на старое дерево в углу сада. — Выходи, мил человек, чего в тени прятаться? — громко сказал он.

Из-за ствола действительно показалась фигура. Не дав Алексею рассмотреть себя, человек заговорил вкрадчиво, с заискивающей улыбкой: — Не извольте гневаться, господин Морозов. Я от Василия Павловича, от барина Квасова приставлен. Наказ был такой: приглядеть, истинно ли покаяние приносит, да передать вам знак почтения от самого хозяина.

— И на что же ему за братом надзирать? — Алексей спросил это лишь для вида, прекрасно всё понимая.

— Помилуйте, сударь! Вы же на пристани ту «сухую корягу» извели, почитай, всем судовладельцам жизнь спасли, — почтительно отозвался посланник. — Хозяин наш в великом восторге от вашего ума и благородства. На брата же в сердцах зашибся,