Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Он долго еще сидел в задумчивости, вглядываясь в лицо Алексея, а потом тяжко вздохнул: — Жаль. Сколь прискорбно.

В тот миг он вспомнил о великих смутьянах прошлого, чье каллиграфическое искусство было божественным, а души — чернее сажи. Алексей почувствовал это мимолетное сравнение, но даже сердиться не стал — привык уже к причудам старика.

Прижав листы тяжелым медным бруском, учитель сухо спросил: — Устав ты переписал стократно. Запомнил ли хоть слово? Он явно вознамерился помучить ученика допросом перед началом урока.

— Знаю назубок, — спокойно ответил Алексей.

— Не бахвалься! — лицо наставника снова стало жестким. — А ну, читай наизусть.

— Слушаюсь, — Алексей возвысил голос: — «…Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается…»

Школяры в классе побросали свои книги и, вытащив листы с уставом, принялись водить пальцами по строчкам, проверяя каждое слово. Алексей читал размеренно, не спеша и не запинаясь. Когда он закончил, в учебной комнате воцарилась тишина. — Я закончил, сударь.

Учитель почувствовал себя так, будто проглотил кусок сухого хлеба, а запить забыл. Горло перехватило от досады. Он хотел было придраться, но Алексей исполнил всё безукоризненно, выказав такое прилежание, против которого и возразить было нечего. Учитель лишь уязвленно хмыкнул и, махнув широким рукавом, бросил: — Жди здесь. Мне надобно… отлучиться по нужде. И скорым шагом вышел вон.

Но направился он вовсе не в отхожее место, а к себе в опочивальню. Там, замерев перед стеной, он принялся шептать, что сам же и начертал когда-то: «Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив… Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив…» Это было его единственное лекарство против собственного крутого нрава.

Учитель был человеком прямым и честным. Некогда он с блеском выдержал высшие экзамены и мечтал служить во благо Отечества, но попал в немилость к могущественным временщикам. Пока льстецы и казнокрады процветали, он, честный чиновник, так и застрял в мелких начальниках, пока не вышел в отставку. Вся его душа была полна ненависти к пронырам и карьеристам, и Алексея он по ошибке записал в ту же породу «молодых да ранних». Выгнать бы его — да совесть не позволяет, коли повода нет. Вот и мучился старик в этой борьбе с самим собой.

Вернувшись в класс, он сел за стол как ни в чем не бывало: — Теперь читай «Букварь».

Алексей начал: «Небо — черное, земля — желтая, вселенная — безбрежная…» Он не раскачивался из стороны в сторону, как прочие недоросли, и не прятал рук за спиной. Он стоял прямо, и голос его, идущий из самой глубины груди, звучал твердо и уверенно — так сказывался опыт бесчисленных докладов и выступлений, накопленный им в прежней жизни.

Алексей закончил чтение последней тысячи знаков «Букваря». Голос его звучал чисто и уверенно, без единой заминки. В прежней жизни он знал эти строки ещё ребенком, а после вчерашнего бдения они и вовсе отскакивали от зубов.

— Прочесть-то ты прочел, — сурово молвил учитель, — да только понимаешь ли ты, какой смысл в этих строках заложен?

— Всё понимаю, сударь, до последнего слова, — спокойно отозвался Алексей.

— Вижу, ты мастер на пышные речи, — хмыкнул наставник. — «Букварь» сей хоть и мал, да обычно в школах его только для грамоты используют, в суть не вникая. Знаешь ли, почему?

— Оттого, что хоть он и краток, да охватывает и небо, и землю, и историю всех династий, и правила жизни, и законы правления, — Алексей едва заметно улыбнулся. — Как говорят в народе, «знай на десять, а говори на один». Коли наставник пожелает растолковать всё до капли, то… боюсь, сие будет слишком тяжким трудом для учителя.

Учитель хоть и был раздосадован, но почувствовал скрытую колкость: малец намекал, что нынешние учителя сами толком не знают «Букваря», а потому и учеников не мучают. Это была явная насмешка над их «высоким» образованием.

И ведь не поспоришь! С тех пор как государь ввел «восьмичленные сочинения», все только и делали, что зубрили. «Без экзамена нет чина!» — этот девиз заставил книжников забыть обо всём на свете, кроме сухой схоластики. Ныне хорошим учителем считался тот, кто мог натаскать на написание казенного трактата, а до прочей «всячины» дела никому не было.

Но учитель был не из таких. Он был истинным книжником, в двадцать пять лет ставшим магистром, а в тридцать два — доктором наук. Прослыть неучем в глазах этого юнца для него было невыносимо. — Что ж, — ядовито усмехнулся он, — давай проверим, кто из нас двоих только вид делает, что понимает.

Алексей склонил голову в учтивом поклоне: — Не смею проверять наставника, лишь прошу дозволения задать вопрос.

Этот смиренный вид злил учитель пуще прежнего. — Спрашивай! — отрезал он.

— Дозвольте узнать, сударь, о ком сказано: «Учитель нравов, Жестокий император, Птичий чиновник и Правитель людей»?

— Учитель нравов — это Семен Добрый, ибо был он получеловеком-полудухом. Жестокий император — Игорь Безумный, потомок крови огня. Птичий чиновник — Николай Стравицын, что давал чинам имена птиц. Правитель людей — Дмитрий Лжецарь, сотворившый род человеческий из глины, — наставник ответил без запинки и тут же перешел в наступление: — А что значит: «Дерево дикой груши осталось, и песни о нем звучат громче»?

— Сие значит, что князь Долгорукий при жизни творил суд под дикой грушей, и память о его милосердии жива в народе и поныне, — с легкой улыбкой ответил Алексей.

Так они и перебрасывались вопросами добрых полчаса, и ни один не мог подловить другого. Учитель вдруг заметил, что весь класс, разинув рты, слушает их поединок, позабыв об учебниках. Он спохватился: «Зачем я, старый дурак, с ним в бирюльки играю? Ведомо же, что такие проныры всегда нахватаются верхушек из разных книг, чтобы пыль в глаза пускать». — Довольно! — громко объявил он. — Вижу, «Букварь» ты одолел. Ступай на место, берись за «Собрание изречений мудрецов». Завтра спрошу наизусть.