Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

У Ганса-Старшего тогда лишней монеты не водилось, но добрый дядя обиды на племянника не держал. Каждый год на второй день Нового года он непременно присылал двоюродного брата вместе с Анной проведать Ганса в его бедности, да еще и подкидывал ему пару связок медных грошей на мелкие расходы.

Позже, когда Ганс-Старший уже обзавелся собственной семьей, мачеха сменила гнев на милость и позволила сыновьям оставлять себе малую долю от сторонних заработков. Ганс начал ходить на подработки в город, и за год у него, помимо общих отчислений в усадьбу, стало оставаться на руках больше одной серебряной монеты. Едва заимев собственный кошель, Ганс-Старший тут же вернул прежний обычай и сам принялся слать дяде праздничные дары. Что же до родни Марты, то подарки им выделялись из общего амбара усадьбы, всё так же, две сотни и пятьдесят грошей чистыми, да пятьдесят грошей пошлины почтовым слугам.

В нынешний же год, отделившись от большого дома, Ганс решил послать каждой семье полновесный дар, ровно по триста медных грошей чистыми, а дорожную пошлину оплатить сверху из собственного кармана. Вместе с тем он задумал вложить в каждый узел по письму, дабы открыто поведать родичам, как его семья заработала монету на сушеном барбарисе. Про сушеную ягоду к этому времени прознали уже во всей округе, включая семьи иных фамилий, так что Ганс-Старший рассудил, что таиться от родного дяди и тестя с тещей больше нет никакой нужды.

О том же, что они со скандалом разделили имущество и ушли из большой усадьбы, Ганс в письмах не обмолвился ни единым словом. К чему зря волновать стариков? Наступит срок, сами всё узнают, а сейчас незачем вгонять их в тревогу.

По закону и обычаю, после раздела хозяйства Ганс-Старший обязан был принести своему отцу, старому Ландберту, сыновнюю долю на содержание старости. Ганс решил не скупиться и удвоить ту меру, которую он посылал тестю. Для отца он приготовил знатный гостинец: кувшин доброго вина, пару жирных рыбин, три фунта отборного свиного мяса и целый мешочек белого сахара, а сверх того, отрез прочного бурого холста на новый кафтан (из того самого рулона, что купил вчера в городе) и три целые связки медных грошей. Такой щедрый дар потянул без малого на девять сотен грошей, во всей деревне подобная сыновняя почтительность считалась теперь самой верховой, на зависть соседям.

Кроме того, староста и второй дядя были ему ближайшей кровной родней, с ними тоже следовало обменяться праздничными дарами. Этим двум домам Ганс-Старший приготовил подношения в точности такие же, как и семье Марты. Наконец, за это лето многие соплеменники из их рода немало потрудились на постройке его нового дома. Хоть по законам общины родичи и обязаны были помогать друг другу безвозмездно, Ганс считал, что оставлять людей без благодарности негоже. Для каждой семьи, что приложила руку к бревнам, он приготовил по два кулька сладких городских лакомств.

С самого раннего утра Ганс-Старший вновь двинулся в город, но в этот раз маленькая Ильза с ним не поехала. Девочка осталась дома потрошить крабов. Вчерашние городские цены на сукно и мебель открыли Ильзе глаза: она отчетливо поняла, что их нынешний домашний достаток еще бесконечно далек от того, чтобы припеваючи жить в каменных городских кварталах. Ей нужно было продолжать упорно трудиться ради великого переезда.

Добравшись до города, Ганс-Старший первым делом заглянул в лавку мелочных товаров, купил новые секачи-ножницы для Марты и мешок белого сахара, после чего отыскал на рыночной площади уличного писца. Заплатив грамотею двадцать медных грошей, Ганс одолжил у него кисть и чернила и, поскольку сам немного знал грамоту, собственноручно начертал два письма.

Закончив работу, он вернул письменные припасы приказчику и как раз бережно держал листы в руках, дуя на них, чтобы подсушить свежие чернила, как вдруг со стороны главной улицы к нему подбежал запыхавшийся паренек. Остановившись прямо перед крестьянином, он шумно перевел дух и проговорил: — Почтенный хозяин! Наш управляющий просит вас незамедлительно пожаловать к нему в заведение для важного разговора.

Ганс внимательно пригляделся к вестнику и узнал в нем того самого круглолицего слугу из «Трактира Четырех Морей», который вчера подавал кашу. — Уж не мастер ли Шульц тебя послал? — Да-да, сам господин управляющий!

Ганс-Старший искренне удивился: монеты получены, товар отдан, всё честь по чести — какое еще дело у них могло возникнуть? — Не сказывал ли управляющий, зачем я ему понадобился? — недоуменно спросил Ганс. Малый покачал головой: — Не знаю, хозяин. Велено только вас привести.

Поразмыслив, Ганс решил всё же заглянуть в трактир — как-никак, этот человек вчера выложил за их припас целую гору серебра, нехорошо отказывать.

Его провели в ту же самую горницу. Стоило Гансу переступить порог, как мастер Шульц тут же поднялся со своего кресла навстречу: — Почтенный хозяин, скажи на милость: той твоей Золотой пасты у тебя еще не осталось?

Неужто опять надобно? Ганс-Старший от удивления даже рот приоткрыл: — Господин управляющий, помилуй... Да неужто те четыре кувшина, что я вчера оставил, у вас уже разошлись? — Разошлись, и как еще разошлись! — с жаром закивал мастер Шульц.

— Ну, пускай ваше заведение и дальше процветает, — Ганс вежливо сложил руки в поклоне, поздравляя трактирщика. В уме же он быстро прикинул: на одну миску каши уходит унция паштета, стало быть, в четырех кувшинах весу было двадцать фунтов — это ж две сотни порций! Ганс-Старший мысленно ахнул: «До чего же богатый народ в этих стенах живет! Подумать только, нашлось столько людей, готовых выложить по двадцать грошей за одну лишь чашу каши с приправой. На эти деньги можно купить добрых семь фунтов мяса, всей семье на неделю сытного обеда хватит!»

Мастер Шульц меж тем вежливо ответил на поклон: — Твоими молитвами, хозяин, твоими молитвами.

Ганс немного помолчал, прикидывая силы, а затем молвил: — Не стану таить греха, господин управляющий. Припас этот в моем доме еще имеется, но, признаться, совсем немного. — Сколько бы ни было — заберу всё! — решительно перебил его мастер Шульц. — Но с одним уговором: привезти надобно непременно до наступления Праздника Осени. Управляющий понизил голос и доверительно добавил: — Скажу тебе как родному, хозяин: весь этот припас у меня городские господа забирают не ради обеда, а чтобы составить дорогие праздничные дары для знатных домов. Ежели