Принц Мечей - Элис Кова
Тал медленно оборачиваются к Сорзе: — Ты могла проболтаться ей об этом.
— Не говорила я ни слова, — парирует Сорза.
— Не вижу причин, с чего бы мне…
Прежде чем они успевают договорить, я извлекаю карту из колоды. Я предвидела их подозрительность ещё несколько недель назад, когда попросила Сорзу привести их ко мне. Я знала: они найдут повод усомниться в чём угодно, кроме одного-единственного неопровержимого доказательства.
Их глаза округляются, когда серебряные чернила Колеса Фортуны вспыхивают в лучах света.
— Это и впрямь ты… — шепчут они. — И ты осмелилась открыться мне? С чего такая уверенность, что я не выдам тебя страже?
— А разве выдадите? — Я возвращаю карту обратно в колоду. — До сих пор посвящённые Старших были на редкость единодушны в своей неприязни к Нэйтору.
— Я бы не стал слишком уж уповать на это, — бормочут они.
Любопытство мгновенно вспыхивает во мне: — И что сие значит?
— Быть может, старейшие из нас, кто знает его дольше, и держат дистанцию. Но он уже вовсю пытается вливать яд в уши тем, кто остался здесь — вроде Каэля и Нидуса.
Полезно знать. Но сейчас это не главное… — А как же вы? Ему удалось залить яд в ваши уши?
— Если опустить тот факт, что ты наверняка прикончишь меня на месте при малейшей попытке тебя сдать… Нет, разумеется, я не собираюсь плясать под дудку этого человека. Но зачем вообще было раскрываться передо мной?
— Мне нужна помощь. И это под силу только вам.
Их губы кривятся в тяжёлом вздохе, словно они уже догадываются, о чём пойдёт речь.
— Мне нужна сила Солнца.
— Ни в коем случае, — отрезают они без малейшей заминки.
— Мне это необходимо, — настаиваю я.
— Клара, эта карта обладает сокрушительной мощью — настолько неодолимой, что после её сотворения для некоторых пути назад уже нет. Её воздействие вызывает гибельное привыкание. — В глубине их зрачков мелькает тень чего-то жуткого, леденящего кровь.
— Я прекрасно помню ваши слова в ту первую ночь, когда оказалась в Святилище Старших Арканов. — Мне удаётся удержать голос куда более ровным, чем бушующая внутри буря: — Будь у меня другой выход, я бы не прибегла к этому. Но я исчерпала все средства. Этот риск оправдан.
— Этот риск…
— Это единственный шанс вернуть мою сестру, — обрываю я, поначалу чересчур резко, но к концу фразы смягчая тон. — Её держали в самых глубоких казематах Халазара без малого два года. Над ней измывались изо дня в день — без конца и края, Равин и Глафстоун. От неё осталась лишь пустая оболочка. Её тело затянулось шрамами, но рассудок… Я могу лишь гадать, в каком аду она варится день за днём, если безмолвное оцепенение кажется ей самым безопасным прибежищем. Но быть может, если снять с неё эту невыносимую боль, она сумеет вернуться в своё тело оттуда, куда спрятала истерзанную душу? Быть может, этого хватит, чтобы она поняла: здесь ей больше ничего не грозит?
Взгляд Тала блуждает по углам аудитории. Они отрицательно качают головой, но в этом жесте нет окончательного отказа. По крайней мере, нутром я его не чувствую. И чутьё не обманывает меня, когда они вновь берут слово.
— Избавление от боли… штука чересчур тонкая, — начинают Тал. — Стоит человеку хотя бы на краткий миг освободиться от страданий, как он всеми силами станет жаждать повторения этого чувства. Жизнь без груза на плечах сродни эйфории. И оттого возвращение повседневных ран разит лишь стократ больнее.
— Я не прошу снять всё целиком. Лишь самую малость — содрать этот невыносимый верхний слой кошмара.
— Моя карта не делает различий. Она уничтожает боль. Всю боль без остатка.
Я тяжело вздыхаю и опираюсь ладонью о край парты, пытаясь переварить услышанное и осознать все последствия. Здесь нет правильных решений, нет безопасного пути.
— И всё же мы обязаны дать ей этот шанс, — шепчу я. — Иначе я до смерти боюсь, что она так и проведёт остаток дней безмолвной живой куклой. Другой дороги пробиться к ней я не вижу. Мне нужно лишь, чтобы она осознала: вокруг безопасно. Хотя бы на пару минут. Я верю, что большего ей не понадобится.
В природе существуют карты, способные на время подчинить и изменить разум. Карты, способные срастить растерзанную плоть. Но во всём мире есть лишь одна карта, о которой я знаю, способная выжечь боль подчистую — даже из самой глубины рассудка.
И мы оба об этом знаем.
Либо карта Тала, либо пустота.
— Умоляю, — произношу я, когда молчание затягивается настолько, что мне начинает казаться, будто они вот-вот развернутся и уйдут прочь. Я чувствую, как последняя надежда на спасение сестры угасает, словно закатный луч солнца на горизонте: — Всего один раз.
— Да будет так, — наконец роняют они.
Три коротких слова возвращают мне почву под ногами. Но от облегчения, столь явно проступившего на моём лице, взгляд Тала становится лишь настороженнее: — Но разыгрывать заклятие буду я лично. Я не отдам свою карту в чужие руки — ни тебе, ни кому бы то ни было ещё.
— По рукам.
Тал всё ещё глядят исподлобья: — И я не устану повторять: моя карта лишь забирает боль. Она не затягивает душевных ран и не исцеляет нутро. Рана, чем бы она ни была вызвана, требует настоящего врачевания, если ты жаждешь исцеления. Я способно лишь заглушить симптомы, но лекарством быть не могу.
— Я свято верю, что ей нужно лишь понять: возвращаться назад больше не страшно. — Быть может, это слепая, глупая надежда, но за что ещё мне держаться? — Ваша карта при вас, или нужно нанести чернила заново?
Они уверенно похлопывают по своей колоде.
— Тогда идём. — Я делаю шаг к ним обоим. Сорза с самого начала требовала посвятить её во всё, что я затеваю за кулисами. И раз уж ей удалось разыскать и привести ко мне Тала, она ни за что не упустит возможности увидеть плоды своих трудов.
— Идём? — подтверждает мою догадку Сорза, и в её голосе звенят нетерпеливые нотки.
— Прямо сейчас? — переспрашивают Тал.
— Нечего откладывать на потом.
Глава 43
Мы пробираемся глухими переходами и узкими безлюдными лестницами, куда студенты почти не заглядывают. Я то и дело петляю, сбавляю шаг, проверяя, нет ли за нами слежки, и замираю на ступенях по мере спуска в недра Академии, вслушиваясь в тончайшие отзвуки чужих шагов.
Лишь убедившись, что коридоры пусты, а мы зашли достаточно глубоко,