Трансильвания - Оксана Пелевина

Охотник на мгновение задумался, и взгляд его стал мрачнее.

– А может быть, ты всегда знала правду? Может быть, нарочно соврала мне. Если так – берегись.

От низкого, пробирающего до костей голоса охотника, сделалось не по себе. Каталина отчаянно хотела возразить Марину, защитить себя и мужчин, пришедших за ней, но в эту минуту, глядя в его хищные глаза, у нее словно пропал дар речи. Повисла тишина. Но она была недолгой.

Грубо толкнув плечом стоявшего рядом охотника, возле девушки вырос Эрих. Каталина заметила, что он старался не шевелить связанными руками. В этот момент его взгляд прожигал презрительно посматривавшего на пленников Марина.

– Вам придется объяснить свои слова и оправдать брошенные обвинения. Ваш задор весьма опрометчив. Эти господа, что привели нас сюда, пока не успели вам рассказать, что произошло на болотах. Надо ли упоминать, что будь мы настроены чуть более агрессивно, вам пришлось бы искать их трупы? Мы же пришли сюда по своей воле. И даже позволили вашим людям связать нам руки в знак смирения. Поэтому советую вам быть осмотрительнее. Вы уже совершили не одну ошибку. И вместо того, чтобы сорить угрозами, вам придется объяснить похищение этой юной леди.

От невозмутимого напористого голоса Эриха Марин начинал злиться. Этот чужак стоял перед ним со связанными руками, но при этом смел бросать ему необъявленный вызов. Марин приподнял голову и обвел вопросительным взглядом своих соратников. Охотники, окружавшие пленников, виновато потупили взоры.

«Не может быть… Черт!»

Марин понял – чужак говорил правду. Ему было неизвестно, что произошло на болотах, но стало очевидно – охотники сплоховали.

– Хотите, чтобы я объяснялся перед кровопийцами? Не дождетесь. Молитесь, чтобы для вас все закончилось быстро. Пристрелю одного, остальные заговорят быстрее.

Рука охотника потянулась к арбалету. Медлить он не собирался.

– Нет, нет, не надо… пожалуйста, – взмолилась Каталина.

– В чем вы нас обвиняете? – пытаясь отвлечь охотника, переключить на себя его внимание, заговорил Кристиан. – Я понимаю, что у вас здесь, наверняка, существуют собственные, давно устоявшиеся правила встречи гостей. Но я вынужден напомнить: мы все еще находимся на территории Австро-Венгерской империи. И на нас распространяются ее законы. Чтобы мы ни сделали, вы не вправе вершить самосуд.

– Законы написаны для людей, а не для упырей, – сквозь зубы процедил Марин.

Выхватив из-за спины оружие, охотник направил его в грудь стоявшего напротив Эриха.

– Мы не вампиры! – выкрикнул Ирвинг, до конца не понимая, что происходит и о чем ведется речь.

Крутя головой, Ирвинг выхватил из толпы взгляд профессора Лист и обратился к ней, как к единственной надежде на спасение.

– Рената, меня зовут Ирвинг. Ирвинг Торнби Сокер. Я сын Брега Сокера. Вы сами писали к нему. Я здесь из-за вас. Из-за вашего письма, что стало причиной смерти моего отца.

– Марин, стой! – крикнула Рената, моментально изменившись в лице.

– Что такое? – с неохотой опустив арбалет, Марин взглянул на женщину, чья рука легла на его плечо. Охотник не знал языка, на котором говорил Ирвинг.

Вместо ответа Рената шагнула вперед и остановилась подле связанного юноши, неуверенно вглядываясь в его лицо.

– Вы ведь понимаете меня. В отличие от ваших друзей, вы говорите по-английски, – заметил Ирвинг. – У меня в кармане лежит ваш дневник. Позвольте, я достану его.

Дождавшись, когда женщина кивнет головой, Ирвинг запустил руку в карман.

– Что он делает? – занервничал охотник.

– Подожди, Марин, – попросила Рената.

Спустя мгновение в свете костра появилась знакомая профессору книжица. Ирвинг открыл дневник и вытащил письмо, что недавно вложил между страниц.

– Вот оно, письмо, написанное вашей рукой.

Юноша протянул Ренате сложенный пополам листок. Ей хватило одного беглого взгляда, чтобы вспомнить эти строчки.

– Невероятно… Как ты говоришь, тебя зовут? Ирвинг?

– Да.

– Боже…

– Да, что такое, Рената? – не унимался охотник.

– Это моя ошибка, Марин, моя. Отпустите их, – просила Рената. – Этот юноша оказался здесь из-за меня. Его друзья, полагаю, тоже.

– Так и есть, – подтвердил Ирвинг.

Не веря своим ушам, Марин тихо выругался.

– Как такое могло произойти? Эта ловушка должна была привлечь сюда вампиров, что шли по твоему следу. Кто это такие? И как, в таком случае, оказались на болотах?

– Я все объясню, – пообещала Рената.

Женщина вновь обернулась к Ирвингу и, помогая развязать веревки на руках, виновато поинтересовалась.

– Как ты оказался здесь?

– Шел по вашим следам. Я прибыл в Венгрию и узнал, что вы «скончались». Пришлось изловчиться и раздобыть ваши записи о поездке в Трансильванию. Я залез в ваш дом. Надеюсь, вы не против. А позже, в университете, нашел карту и дневник. Одного не пойму. Почему это вас так удивляет? Вы ведь сами написали это письмо, сами умоляли отца приехать.

– Да, но… – Рената ненадолго запнулась. – Я слышала о том, что с ним случилось. Мне было неизвестно, успело ли дойти до мистера Сокера мое письмо. А потому ответа я уже не ждала.

– Отца убили, когда он уже собирался отплыть из Англии. Его смерть – дело вампирских клыков, – с грустью пояснил Ирвинг.

– Вампиры? Ты уверен? – голос Ренаты заметно задрожал.

– Да. Я видел следы.

Взгляд профессора Лист потух. Опустив голову, она прикрыла руками лицо.

– Господи, что же я наделала… Зачем, зачем я написала это проклятое письмо! Из-за моей самонадеянности, из-за стремления восстановить справедливость погиб человек… О чем я только думала, глупая!

Наблюдая за развернувшейся перед ней картиной, Каталина молчала, ловя каждое сказанное слово. Глядя, как несчастная женщина винит себя в смерти Брега Сокера, она думала: «Сначала подставила человека под удар, а теперь льет слезы. Неужели она не догадывалась, что за ней и ее действиями могут следить? Рената знала, что перешла кому-то дорогу и должна была понимать, что своим вниманием может навредить и другим людям. Так и вышло. Вот только себя ей спасти удалось, а мистер Сокер стал невинной жертвой, которой можно было избежать. На месте Ирвинга я бы не сумела простить ее».

Украдкой поглядывая на юношу, Каталина чувствовала, как ее сердце сжимается от невыразимой горечи. Лицо Ирвинга в эти минуты, казалось, совсем не менялось. Но так мог подумать лишь тот, кто совсем не знал его, тот, кому не доводилось наблюдать за ним ранее.

Каталина же была той, кто видел – Ирвингу сейчас было тяжело, вероятно, как никогда прежде. Его губы слегка приоткрылись,