Принц Мечей - Элис Кова

Меня начинает колотить мелкая дрожь. Уж лучше бы они накричали на меня. — Перед моим уходом Грегор сказал, что её, возможно, придётся снова привязать к постели. Он боится, что она проснётся, и станет только хуже, а не лучше. — Слова встают комом в горле, голос срывается и даёт трещину: — Я позволила привязать её, словно дикого зверя. Я клялась ей, что больше никогда не дам её в обиду, а теперь своими руками позволила заковать её в путы. Вы… вы были правы. Простите меня — и вы, и она. Я искренне верила, что этого краткого проблеска разума хватит. Но я лишь сделала хуже. Какими бы чистыми ни были мои намерения, как бы я ни рвала жилы, в самые решающие мгновения я раз за разом делаю неверный выбор.

— Не думаю, что в твоих силах сделать её положение намного хуже, чем оно есть сейчас. — Тал наконец подают голос, но взгляда на меня так и не переводят. Их слова звучат тихо, но в них нет мягкости: — Ты слышала, через что ей довелось пройти, и я не сомневаюсь: она поведала лишь ничтожную крупицу. Ты подарила ей слабую вспышку облегчения. Нечто, ради чего стоит держаться, если она решит бороться.

— Я уповала на это, но что, если этого мало?

— Скорее всего, так и есть, — вздыхают они.

— Могу ли… — Я всматриваюсь в их профиль, сжимая горло спазмом. Они всё так же отвернуты к окну. Если бы только я могла видеть их лицо целиком… тогда, быть может, я разглядела бы, что творится у них в душе — насколько сильно я упала в их глазах и осталось ли хоть что-то от прежнего расположения. — Могу ли я просить ещё об одной карте?

— Нет.

— Тал…

Они сжимают пальцы в кулак, а затем разжимают их с тяжёлым выдохом. И отрицательно качают головой: — Ты просила один раз.

— Я знаю, но, быть может, ещё пара попыток, и она начнёт…

— Это была моя мать.

— Что?

— Она пила без просыху. Хмель казался единственным средством, способным заглушить боль от побоев отца — побоев, которые она сносила вместо меня, закрывая собой то «разочарование», коим я было для него. Единственным ядом, делавшим её дни сносными после того, как этот ублюдок сбежал, а она… каким-то непостижимым образом продолжала желать его. Тосковать по нему. Даже когда синяки сошли, даже после того, как он обращался с ней словно с тряпичной куклой, с которой можно забавляться и выбросить на помойку, когда вздумается, она всё равно молила его вернуться. Твердила, будто мы «не выживем без него».

Она пила всё больше, плакала всё горше и проклинала само своё существование — наше общее существование. Но бывали мгновения… мгновения, когда мы оставались только вдвоём и из-за туч пробивалось солнце. Мгновения, когда она снова становилась той самой матерью, какую я помнило с раннего детства.

И тогда я решило… — Они шевелятся, прижимаясь собственным виском к стеклу; взгляд их по-прежнему прикован к морю, но теперь они держат меня в поле зрения: — Я решило: если я сумею забрать её боль, она снова станет той прежней матерью. Пусть даже ненадолго, но это покажет ей, какой прекрасной может быть наша жизнь вместе. Я охотилось, рыскало по архивам, перепробовало каждую карту, какую только можно было вообразить. Я даже пыталось создать собственную.

— И тогда вы нашли свой Старший Аркан, — догадываюсь я.

Они кивают: — Я наслушалось древних преданий о Старших Арканах и вывернуло наизнанку всё, до чего смогло дотянуться. Я упрашивало каждого сгорбленного старца пересказать мне услышанные в детстве сказки. И я нашло его — спасение.

Это не должно было сработать. — Тал издают короткий смешок, и в этом звуке рвётся на части сердце: — Но сработало. И на целый день мать вернулась ко мне. Ко мне вернулись её улыбки, её любовь. Всё, о чём я только смело мечтать. Но стоило опуститься ночи, как она вновь обратилась в прежнюю развалину.

«Ещё. Ещё. Ещё», — чеканят они с леденящей душу монотонностью. Словно слова молитвы, обречённой навеки остаться без ответа. На последнем слове их голос едва уловимо меняется, и я понимаю: это не их собственные интонации. Они говорят за свою мать. «Ещё, ещё разок, умоляю…» — мне почти чудится призрак незнакомой женщины, на коленях вымаливающей зелье у собственного дитя. Стыд и горечь пропитывают голос Тала, когда они продолжают: — Я подчинялось.

Раз за разом я наносило чернила для карты Солнца. Так часто, что мои пальцы были вечно багровыми от лепестков мака, которые я перетирало в ступке и смешивало со связующим веществом. — Они смотрят на свои пустые раскрытые ладони, и я невольно гадаю, не мерещатся ли им алые чернила кровью: — Она разучилась жить без этого дурмана. И в тот день, когда я не смогло дать ей карту… в тот единственный раз, когда я задержалось всего на час дольше положенного, собирая компоненты… Этот мир оказался для неё невыносим. Когда я вернулось, она уже не дышала.

Дыхание перехватывает, и лёгкие обжигает так, словно я вдохнула чистое пламя. Я слишком хорошо знаю, каково это — потерять мать. Но увидеть её бездыханное тело вот так… От одного лишь рассказа к горлу подступает удушливая тяжесть. А Тал пережили это наяву.

— Это была не ваша вина, — шепчу я.

Они наконец поворачивают лицо ко мне. Золотые крапинки в их ореховых глазах тускло мерцают в угасающем свете дня, но вовсе не от слёз. От горькой, язвительной усмешки над моей жалостью. Так смотрят лишь те, чьи слёзы давным-давно выжжены дотла.

— Именно моя. — Слабая улыбка трогает их губы. И от этой улыбки на душе становится стократ страшнее, чем если бы они забились в рыданиях: — Не я вязало петлю и не я крепило верёвку к перилам. Я не ведало, на что она пойдёт. Я не понимало всей бездны её горя — той чёрной пустоты, в которую она сорвалась и которую ребёнок не способен постичь до конца.

Но именно я дарило ей это избавление. Я преподносило ей покой, что был слаще любого хмеля и любого сна. И я давало ей его снова и снова. Без колебаний, без запинки, без единой мысли о том, что мои благодеяния на самом деле страшнее её мук. Даже видя, как она дрожит от первых же приступов возвращающейся боли. Даже зная — а я знало, — что