Рождественские желания и ирландские поцелуи - Дебби Джонсон

Я легонько похлопываю его по плечу, он вздрагивает, смотрит на меня и потрясенно округляет глаза.

– Охренеть! – говорит он, роняя сигарету. – Элли, ты, что ли?

Я прищуриваюсь, пытаясь сообразить, кто он такой. Меня здесь не было больше двадцати лет, и ужасно непривычно, что меня узнали.

– Ну… да. А мы знакомы?

– Еще бы! – с ухмылкой говорит он и встает. – Правда, в последний раз, когда мы виделись, мне было четыре… Кажется, ты обозвала меня придурком, а потом блеванула мне на ботинки.

– Увы, звучит правдоподобно, – отвечаю я, чувствуя, как начинают гореть щеки. Я и правда была оторвой. Хотелось бы списать это на семейные обстоятельства, но подозреваю, дело в моей природе. Было во мне что-то дикое, неуемное, но этот огонь угас, когда мы уехали. Я по нему скучаю.

Я смотрю на своего собеседника – на вид ему лет двадцать пять – и совсем не могу вспомнить, каким он был в детстве.

– Попробуй представить меня в соплях и в поношенной одежде на три размера больше нужного… – подсказывает он, и в глазах у него мерцают задорные искорки. И тут я понимаю, кто это, – и чуть не падаю от неожиданности.

– Шон! Нет, не может быть! Шон Бирн? Серьезно?! Ты… ну, начнем с того, что ты здорово вымахал.

– Мы с Лиамом одной породы – до шестнадцати лет были теми еще коротышками.

Он смеется и притягивает меня к себе. Неожиданно – но почему бы и нет? Я ведь знаю его с самого рождения – он младший из Бирнов. Родители моего друга Лиама думали, что с пеленками покончено навсегда, но судьба распорядилась иначе: через десять лет после родов, которые казались миссис Бирн последними, у нее появился еще один малыш. Настоящее «чудо на закате жизни», как говорили некоторые, ведь ей тогда уже было целых сорок восемь. Мысль о том, что в таком возрасте люди еще занимаются сексом, потрясала нас всех.

– Я помню, как тебя привезли из больницы, – говорю я, запрокинув голову: Шон и впрямь высокий, метр восемьдесят, если не больше. – Ты был первым младенцем в моей жизни, которого я взяла на ручки. И, честно говоря, ты показался мне страшненьким. Ты по-прежнему живешь здесь? Даже не верится… а как остальные?

Все, кроме Лиама, думаю я. Пожалуйста, о нем мне ничего не рассказывай. Я пока не готова.

– Ну, – начинает Шон, помогая мне поднять чемодан на крыльцо. – Это долгий разговор, а у меня картошка не чищена. Может, встретимся вечером, выпьем? Твой папа, кстати, не говорил, что тебя ждет.

Ирландский акцент у него еще слышен – притаился где-то в глубине, едва заметный. Шон родился в Корнуолле, но дом семейства Бирнов был маленьким островком Ирландии: Брайан и Бернадетт когда-то перебрались в Сент-Тильду из-за работы, но взяли частичку родины с собой, и все дети впитали язык и традиции. Теперь, наверное, внуки Бирнов носятся по деревне и ставят туристов в тупик своим ирландским выговором.

– Папа не знает, что я тут! – говорю я вполголоса, оглядываясь по сторонам. Мы уже в служебном помещении гостиницы, и здесь почти ничего не изменилось. Да, на стенах свежая краска, а на кухне – новая техника, но запах и атмосфера – те же самые. Странно до невозможности. Будто я никуда и не уезжала. – Я узнала, что он болеет, и решила приехать, сделать ему сюрприз, так сказать.

– А-а-а. А его не предупредила, потому что знала, что этот старый упрямец тут же начнет тебя отговаривать, так?

– Именно. Господи, Шон, как же я рада тебя видеть… Не могу поверить, что столько времени прошло. Как ты успел вырасти, если пару месяцев назад тебе было четыре?

Он напрягает руки, хвастая бицепсами, и ухмыляется.

– Как видишь, перед тобой зрелый мужчина! Если надумаешь выпить – дай знать. Вечером я как раз тут буду, ну а если не получится – наши двери для тебя всегда открыты. Мама с папой будут рады тебя повидать. Твой отец держит нас в курсе твоих новостей: рассказывает, как ты там, фотки показывает. Но родители с удовольствием пообщались бы с тобой лично, так что заходи. Хотя бы просто на чашку чая.

Я киваю. Внутри – смесь радости и тревоги. Мое прошлое слишком тесно связано с этими краями, и потому мысль о том, чтобы просто так заскочить к Бирнам, одновременно согревает и пугает. У них дома я всегда испытывала очень яркие эмоции. И уходила оттуда перевозбужденная, как бывает, когда съешь слишком много сладкого. Сластей там и впрямь всегда было в избытке: никогда не переводились домашние леденцы и конфетки со вкусом лайма и колы, но дело было не только в этом.

– Вы всё в том же доме? – спрашиваю я.

Они жили в небольшом рядном доме – всего три комнаты. Тут даже бездетной семейной паре было бы тесновато, а уж Бернадетт и Брайану с их толпой детишек – тем более. У них всегда пахло едой, дымом и немытыми мальчишками. Среди детей только одна – Кара – была девочкой, и она, судя по всему, давно смирилась с тем, что и ее считают мальчиком: так всем было проще. Я улыбаюсь. Вспоминаю гвалт, вечные ссоры и нескончаемый смех.

– Нет-нет, мы теперь в новом, на холме… Его Лиам построил. Ты же слышала, что он в Австралию уехал?

Я киваю. Слышала – но что с ним было дальше, не знаю. И что стало с остальными – тоже. Я просто вычеркнула из жизни тот период, потому что невыносимо по нему скучала. Помню, мне было лет девятнадцать, я училась в колледже, и до меня дошли слухи: Лиам уехал в Сидней по какой-то стипендии для технарей. Даже через годы после моего собственного отъезда было больно слышать о том, что я потеряла. Я просила папу не рассказывать мне деревенские новости. Маме тоже это запретила. Если я не могу вернуться – значит, надо забыть о жизни в Англии. Стереть Лиама из памяти. Незрело? Да, наверное. Но тогда мне казалось, что иначе я просто не выживу – до того больно мне было. Мне и сейчас иногда так кажется.

Но вот я стою рядом с Шоном, который так искренне рад меня видеть, – и мне немного стыдно. Я притворялась, что этих людей не существует. И даже сейчас одна только мысль о Лиаме вызывает у меня какое-то болезненное смятение. Мы не общались с шестнадцати лет. И, если совсем честно, я даже рада, что он на другом конце