Рождественские желания и ирландские поцелуи - Дебби Джонсон

– Ладно. Я пока не знаю, надолго ли задержусь, Шон, но мы обязательно еще с тобой поболтаем.

– Надеюсь. Кстати, ты прекрасно выглядишь, Элли, – американская жизнь явно пошла тебе на пользу!

Он чмокает меня в щеку и уходит обратно на кухню. Минуточку… Он что, флиртовал со мной? Шон Бирн флиртовал со мной? Да я же ему в матери гожу… Нет, стоп, пожалуй, всё не так плохо. Просто для меня он – все тот же маленький, непослушный мальчишка.

Я оставляю чемодан в подсобке и иду в холл. Папа может быть за барной стойкой или на ресепшен, а может, он сегодня не работает. Папа всегда обожал общение с людьми, но у него ведь совсем недавно случился инсульт. Наверняка он взял больничный.

Сейчас в гостинице тихо – как и всегда в это время. Здесь всего четыре номера, и заселение, как правило, заканчивается к трем часам дня. Гостиница делится на две части: одна поменьше и понаряднее – там подаются завтраки. Я иду туда, скользя ладонью по деревянным гладким панелям, которыми обиты стены. Вдыхаю. Запахи такие знакомые. Завтрак был несколько часов назад, но, клянусь, я еще чую аромат бекона, поджаренного хлеба, кофе. Замечаю, что ковер постелили новый. И светильники поставили другие. Но мебель та же – хорошие вещи служат долго, а эти столы и стулья помнят куда больше, чем я. Вся комната увита гирляндами, серебро и золото мерцают в полутьме, создавая волшебную атмосферу.

Перехожу в ту часть зала, где стоит барная стойка, – здесь у нас простой деревенский паб. Подоконники украшены ветками остролиста, длинная деревянная стойка задрапирована пышной рождественской гирляндой. Сейчас тут пусто, но по вечерам здесь всегда было не протолкнуться. Местные и приезжие одинаково охотно заседают в этом теплом, уютном зале с балочным потолком и слегка неровными полами. Почтенный возраст гостиницы здесь чувствуется особенно остро. Посмотришь на старомодное убранство, и кажется, что ты оказался в другой эпохе. Чувствуется, что в этом пространстве вот уже несколько сотен лет собираются люди – чтобы согреться, поесть, выпить, поговорить по душам. Что именно здесь завязывают знакомства, обретают друзей, мирятся после ссор, встречают любовь и делятся сплетнями. Все лучшие качества британских пабов соединились в одном месте.

Ковры тут тоже новые, ткань на сиденьях за уютными столиками сменили – но в остальном всё в точности как и было. Пахнет пивом, вином, виски. А еще различаю тонкий, приятный аромат свежей хвои, исходящий от огромной рождественской елки. До праздника осталось меньше двух недель.

Я невольно улыбаюсь: на макушке елки все та же потрепанная фея – с одним-единственным крылом. На ветках кое-где виднеются мои детские поделки: пингвин из втулки от туалетной бумаги, белый медведь из ваты и картона – слегка облезлый, но еще не утративший бодрый вид.

Я киваю единственному посетителю – он сидит с пинтой пива за маленьким столиком, спиной к тому углу, где стоят книжные полки. Они украшены красно-золотой мишурой, но из-под нее все равно торчат книги. Здешняя крохотная библиотека всегда жила своей жизнью и состояла из потрепанных книжек в мягких обложках, которые гости могли взять насовсем, обменяв на свои, а еще из карт и путеводителей. На полке ниже громоздится стопка стареньких настолок. Некоторые коробки и шрифты я даже помню – они остались с моего детства. Рядом – шахматы, шашки и старая дощечка с отверстиями и колышками для подсчета очков в карточных играх. Помню эти баталии как сейчас: тесные кружки гостей вокруг столов, целое море пива, смех, споры – и бесконечные партии в джин-рамми и криббидж.

Я снимаю с камина чугунную кочергу и шевелю угольки. На огромной каминной полке сделали рождественский вертеп, и я немного переживаю за маленькие деревянные фигурки – совсем рядом с ними потрескивают и стреляют искрами поленья. Запах дыма и его тонкие струйки, уходящие вверх по трубе, навевают улыбку. По утрам в это время года здесь всегда дубак стоит, зато к вечеру – тепло и уютно, как в норке. Я уже успела привыкнуть к американским домам, где температуру безошибочно регулируют кондиционеры и обогреватели, а теперь словно в параллельный мир попала.

Я подхожу к барной стойке и подмечаю, что омела развешана в самых стратегически важных точках. Нарочно, чтобы под ними творились, как сказали бы Бирны, «шалости»[4].

Звоню в маленький медный колокольчик – он стоит на отполированной деревянной стойке, сколько я себя помню. К Рождеству и его принарядили: на ручку повязали красно-зеленый клетчатый бантик. Через секунду из кухни появляется Шон.

– Добрый день, мисс! – говорит он с нахальной ухмылкой. – Чем могу служить? Если закажете алкоголь, придется предъявить документы – предупреждаю сразу. В гостинице «Сент-Тильда» несовершеннолетним не наливают.

– Ха-ха, очень смешно. Я выпивала в гостинице «Сент-Тильда», даже когда мне было четырнадцать.

– Так вы с Лиамом просто воровали пиво целыми кувшинами – но это совсем другое, – подмечает Шон и вдруг кричит поверх моего плеча: – Мистер Оуэн, пока я тут – вам долить? – Мужчина с книгой молча поднимает почти пустой стакан. Шон кивает и наливает гостю «Гиннесс».

– А тебе самой-то чего-нибудь плеснуть, Элли? – спрашивает он, отставив стакан в сторонку, чтобы пиво немного отстоялось.

Дать «Гиннессу» отстояться, прежде чем добавлять пенную шапку, – это святое. Помню, папа объяснял мне это, когда я была совсем маленькой: сидела на стойке и не сводила с него глаз, завороженная каждым его движением.

– Воды, Шон, если можно.

Он откупоривает бутылку и говорит, что запишет этот заказ «на мой счет».

– Папа наверху? – спрашиваю я, сделав глоток. – А то я думаю: может, он уже вернулся к работе. Хотя не стоило бы.

– Честно говоря, не знаю – я вышел на смену час назад. Насчет работы – да, пока лучше воздержаться, но попробуй ему это скажи. Мы теперь для обычных гостей открываемся позже, Элли. Мистер Оуэн – постоялец, это другое дело. А твой отец после выписки каждый вечер трудится в баре. Он, можно сказать, из больницы сразу сюда и пришел. Сказал, что раз уж он дома, то грех не взяться за дело, а иначе какой от него толк. Вернее, так: «Если я в собственном баре работать не могу, это ж форменное уродство!», – а потом глянул на себя в зеркало и добавил: «Хотя сам я вроде не урод – очень даже ничего для своих лет». «Не урод, – говорю, – но