Рождественские желания и ирландские поцелуи - Дебби Джонсон

Даже если нет, решаю погуглить лекарства. Моральные терзания подождут. Одни, как выясняется, от высокого давления, другие – от холестерина, и вдобавок антикоагулянт от тромбов. И всё выписали буквально на днях.

Аккуратно кладу таблетки на место и вытираю непрошеные слезы. Я помню папу другим. Я уезжала, когда он был в полном расцвете сил, а приехала к больному старику, который питается только супами из банки. Он, наверное, ненавидит себя таким. Я его знаю: уязвимость, слабость, потребность в помощи для него хуже любой болезни.

Выхожу в коридор и стараюсь не шуметь – вдруг он дремлет? Ему сейчас нужен отдых. На цыпочках иду к спальне: хочу тихонько заглянуть туда и проверить, там ли папа. Перед дверью останавливаюсь и делаю глубокий вдох. В глубине души я боюсь того, что будет дальше. Как мне выдержать встречу с этим новым человеком, с ослабевшей, немощной версией моего отца? Надо подготовиться. Не выдать испуга, не расстроить его еще больше. Я приехала помочь – и, судя по горе лекарств, как раз вовремя.

Ну всё, я готова. Осторожно поворачиваю ручку двери и собираюсь тихонько просунуть голову в щель. И тут слышу неожиданное: женский смех. Может, это телевизор? Папа прилег отдохнуть, но уснуть так и не смог, вот и включил его.

Дверь вдруг распахивается – так резко, что я теряю равновесие и влетаю прямо в хихикающую женщину. Живую. И пышнотелую – причем все ее прелести выставлены напоказ.

– Черт! – вскрикивает она, пытаясь прикрыть руками внушительную грудь, но тут до нее доходит, что снизу тоже всё на виду, и она пробует скрестить ноги, и… Теряет равновесие, хватается за мои плечи, и грудь снова вырывается на свободу. Я зажмуриваюсь и вскидываю руки – только бы к ней случайно не прикоснуться.

– Черт! – вторю я ей. Мы обе в глубоком шоке.

– Я не буду смотреть! – говорю я. – Оденьтесь, пожалуйста!

Слышу нервный шорох одежды и папин голос:

– Элли? Это ты? Как ты тут, черт возьми, оказалась?

– Можно уже открыть глаза? – спрашиваю я и рискую разок взглянуть на комнату сквозь пальцы.

Таинственная незнакомка уже успела накинуть халат и стоит в нерешительности у изножья кровати. Той самой кровати, на которой возлежит мой бедный больной отец – с видом человека, который только что неплохо так развлекся.

– Ну что ж, – произносит он, и в его низком, бархатном голосе слышатся насмешливые нотки, – отбросим неловкость! Элли, познакомься с Сандрой. Сандра, это Элли. – Он приглаживает свои густые волосы, теперь уже тронутые сединой, и улыбается мне.

– Очень приятно, Элли, – говорит Сандра и спешит к выходу. – Не буду вам мешать!

Я думала, что увижу отца больным и разбитым, и в других обстоятельствах подошла бы его поцеловать, но, честно говоря, сейчас как-то не тянет. Мы все, конечно, взрослые люди и понимаем, что наши родители занимаются сексом. Но одно дело понимать, и совсем другое – воочию увидеть, что это так. Я в ужасе. Мне страшно неловко. Я хочу промыть глаза с мылом и кипятком. Совсем не такую встречу я планировала.

– Девочка моя, – говорит папа, заметив, как у меня полыхают щеки, – прости за такой конфуз. Видишь ли, совсем не ждал тебя…

– Да уж, вижу. Ты не хочешь, э-э-э… одеться? Или тебе нездоровится и лучше пока не вставать?

Он поднимает бровь, и я невольно смеюсь. Слишком уж много остроумных ответов на мой вопрос можно придумать, но совершенно очевидно, что сейчас папа чувствует себя вполне неплохо.

– Солнышко, я вообще подумывал вздремнуть часок-другой… но раз уж все так складывается, поставь пока чайник, а я скоро выйду.

Киваю, закрываю за собой дверь и с облегчением провожу ладонью по лицу. Наконец-то. Мне не терпелось уйти с места преступления. Секс, конечно, никакое не преступление – но именно так кажется, когда им занимается твой папа. Иду на кухню и обнаруживаю, что Сандра уже там. Она дружелюбно мне помахивает. Чайник уже кипит вовсю.

– Прости, – говорит она, – у меня вся одежда в спальне осталась! Ты его дочь, да?

– Ага. Я подумала, что ему, наверное, сейчас нужна помощь, вот и решила приехать, сделать сюрприз…

– Ну, сюрприз точно удался! Надо же, прилетела к нему из самого Нью-Йорка, это так трогательно. Он никогда в этом не сознается, но помощь ему действительно не помешала бы. Тебе кофе, чай… или лучше сразу водки?

– Ха! Водка, возможно, еще понадобится, но пока кофе, пожалуйста. Так вы… папина… э-э, даже не знаю, как сказать. Подружка?

Сандре явно за шестьдесят, и слово «подружка» применительно к ней звучит как-то странно, но ничего лучше в голову не идет. Пять минут назад я вообще не подозревала о ее существовании. Она посмеивается над моим замешательством, пока хлопочет с чашками.

– Подружка? Уж не знаю, можно ли так меня назвать, Элли. Я живу в Пенборне – знаешь такой?

Киваю. Это деревенька поменьше Сент-Тильды. По крайней мере, так мне запомнилось.

– В целом, общаться там толком и не с кем, – продолжает Сандра. – Вот я и стала ходить в здешний паб, там и познакомилась с твоим отцом. Билл, муж мой, умер пару лет назад, а Питер давно разведен, вот и… словом, как-то само собой получилось, что мы стали чаще общаться. Это всё не особо серьезно – любви между нами нет. У нас, скорее, секс по дружбе. Знаешь такой фильм? Я его обожаю…

– Я тоже, – подхватываю я, отхлебываю слишком горячий кофе и осознаю, что уже не смогу смотреть на Джастина Тимберлейка и Милу Кунис прежними глазами. Умом я всё понимаю: у людей в возрасте тоже есть свои потребности – и физические, и эмоциональные. Такие отношения бывают не только у молодых и неотразимых. Но всё равно… Меня слегка потряхивает, хоть я и пытаюсь это скрыть.

– Понимаю, новость шокирующая, – говорит она сочувственно. – У меня есть дочь твоего возраста – она такого точно не пережила бы. Но она в Лондоне, так что моей тайне ничего не угрожает! – Сандра громко хохочет, как суперзлодей; все ее тело трясется от смеха.

– А как ее зовут? Может, напишу ей и сдам вас с потрохами!

Глаза у Сандры округляются, кудри весело скачут у лица. Она хохочет от души и тычет в меня пальцем,

– Вот ведь вредина – вся в папу… а вот и он, легок на помине.

Папа входит на кухню в своих неизменных вельветовых брюках и опрятной рубашке. Клянусь, ровно в