Ваша вина - Мерседес Рон

После разговора с отцом мы пришли к выводу, что нам необходимо нанять известного налогового адвоката. Маргарет Слоан Картер — адвокат с безупречной репутацией, не проигравшая ни одного подобного дела — согласилась взять мой случай, и последние несколько недель мы ломали голову над тем, как, черт возьми, выбраться из того ада, в который меня затащил Моррис. Документы с моей подписью, которых я в глаза не видел, подозрительные переводы средств на подставные счета на Каймановых островах… Этот сукин сын и впрямь вознамерился меня уничтожить.

Я ничего не понимал, а новости уже просочились повсюду. Я знал, что это неизбежно. Слишком уж лакомый кусок для прессы, чтобы держать его в тайне, но всё произошло слишком быстро. У меня даже не было времени поговорить с Ноа, обсудить, как мы, черт возьми, будем справляться с этой ситуацией, чтобы она не разрушила нашу личную жизнь. Журналисты опередили меня. Мне казалось отличной идеей лично выступить перед прессой, чтобы сыграть на опережение и рассказать правду, но всё обернулось против меня. А это могло означать только одно: в компании были и другие люди, желавшие меня потопить. Но кто? Кто сговорился с Моррисом, пытаясь засадить меня за решетку за тяжкое преступление?

Я залпом допил виски. Последние шесть часов мои мысли были заняты лишь одним: узнать, что Ноа и Энди благополучно приземлились. Машина уже ждала их в аэропорту Тетерборо, чтобы доставить прямо ко мне. Я снова с тревогой взглянул на наручные часы. Я не видел Ноа и сына больше трех недель. Наверное, это была самая долгая разлука в нашей жизни. Насчет Энди я уверен на сто процентов, а что касается Ноа — ну, если не считать того года, когда мы расстались, с тех пор я не расставался с ней больше, чем на неделю.

Я услышал шум лифта, поднимающегося прямо в мою квартиру. Поднявшись с дивана, я оставил стакан с виски на стеклянном столике и направился прямиком в прихожую.

Двери открылись, и там, с высоко поднятой головой, стояла любовь всей моей жизни, бережно держа на руках спящий смысл моего существования. Я даже не взглянул на Чарли. Я видел только их двоих.

Не в силах больше ждать, я бросился к ней и, не дав ей даже поздороваться, решительно впился в ее губы. Я обхватил рукой ее затылок, не оставляя ей иного выбора, кроме как ответить на поцелуй, пока наш спящий сын был зажат между нами.

Я шумно выдохнул воздух, который задержал в легких, и прижался своим лбом к её.

— Блядь, как же я скучал по тебе, Веснушка.

Я встретился с ней взглядом и растаял, увидев её сияющие глаза медового цвета. Она смотрела на меня с тревогой.

— Ты должен объяснить мне, какого черта происходит, — потребовала она, не давая мне и секунды передышки.

Я ничего не ответил. Вместо этого я забрал у неё Энди, прижал его к себе и поцеловал в макушку.

— Чарли, отнеси всё в нашу спальню, пожалуйста, — обратился я к человеку, который охранял мою жену на пути сюда.

Он кивнул и выполнил мою просьбу.

С Энди на руках я направился в спальню.

Уже год я жил на два города: между Манхэттеном и Лос-Анджелесом. Эта квартира досталась мне в наследство от деда — пентхаус с видом на Центральный парк. Это была одна из самых дорогих недвижимостей нашей семьи, особенно с тех пор, как цены в Нью-Йорке взлетели до небес.

В Нью-Йорке больше не было среднего класса: ты либо бедняк, либо миллионер, третьего не дано.

— Надо бы его искупать, — сказала Ноа, последовав за мной в детскую.

Когда я переехал, первым делом я обустроил квартиру, чтобы сделать ее более уютной. Ноа не горела желанием здесь жить, но знала: если хочет видеться со мной, ей придется проводить большинство выходных на Манхэттене.

Мы вместе занимались интерьером, но она не проявляла к этому особого интереса. За исключением комнаты Энди, где стены были вручную расписаны облаками — точь-в-точь как в его спальне в Лос-Анджелесе.

«Так он будет чувствовать себя как дома», — объяснила тогда Ноа, и я не проронил ни слова.

— Я не хочу его будить, — ответил я, осторожно укладывая малыша в кроватку.

Я несколько мгновений наблюдал за ним. Он был похож на спящего ангелочка: пустышка безостановочно двигалась в его губах, румяные щечки…

— Почему у него пальцы в красной краске?

Я повернулся к Ноа, которая прислонилась спиной к противоположной стене, рядом с дверью. В комнате было темно, если не считать полоски света, пробивавшейся из коридора, где горели лампы.

Я внимательно посмотрел на неё и заметил маленькие красные отпечатки ладошек на её белой блузке. Той самой блузке, которая так выгодно подчеркивала изгибы её груди и тонкую талию.

— Ты в порядке? — спросил я, делая несколько неуверенных шагов в её сторону.

Я смотрел на неё, словно она была газелью, а я — львом. С тех пор как она оказалась здесь, рядом со мной, тяжесть моих проблем словно испарилась или, по крайней мере, отошла на задний план. Мне было плевать на судебный иск, папарацци, мошенничество или клевету.

Всё, что имело для меня значение, находилось в этих четырех стенах.

— Тебе нужно многое мне объяснить, Ник, — тихо произнесла Ноа, не сводя с меня глаз.

Я сделал еще два шага к ней, оказавшись очень близко, но всё же недостаточно.

— Я всё тебе объясню, но прошу, позволь мне заняться с тобой любовью, прежде чем ты испортишь мне остаток вечера, — прошептал я.

Я заметил, как подействовали на неё мои слова. Я даже видел, как бьется жилка на её шее — там, где кожа была такой мягкой и чувствительной.

На её губах заиграла слабая улыбка.

— Заняться со мной любовью? — переспросила она.

Я сделал еще один шаг. Теперь мы были так близко, что почти каждая клеточка моего тела соприкасалась с её телом. Почти.

Я улыбнулся.

— Ставлю всё на зеро, Веснушка. Это так очевидно?

— Единственное, что очевидно — это та глубокая задница, в которой ты оказался.

Я не позволил ей сбить меня с толку.

Я нежно положил руки ей на талию, направляя её так, чтобы мой твердый член слегка коснулся её между ног.

Она откинула голову к стене и посмотрела мне в глаза.

— Не отвлекай меня, Ник, — приказала она.