Без права на отказ авторитету - Ася Любич

Глава 39

Мать ждёт меня в прихожей в семь утра. Уже одетая, в сером пальто, с чемоданом, у которого ручка повёрнута строго к двери. На кухне пахнет блинами. Она всегда пекла блины, когда нервничала. В детстве я думал, что это праздник.

— Поешь с дороги, — говорит она. — Ты же не завтракаешь, я знаю.

Я сажусь за стол. Клеёнка протёрта до скрипа. На блюдце стопка блинов, ровная, как по линейке. Всю жизнь я считал эту женщину самым сильным человеком, которого знаю. Она не плакала, когда ушёл отец. Не плакала, когда меня посадили. На похоронах Ромки стояла как статуя. Я гордился ею.

— Мам. А куда ушёл отец?

Рука с лопаткой замирает над сковородой. На секунду. Потом переворачивает блин.

— К своей крашеной. Я же тебе говорила.

— А как её звали?

— Саша, какая разница. Ешь, остынет.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и кладу на клеёнку. Копия свидетельства о смерти. Антон отдал её мне вчера в баре, и я полночи смотрел на дату, пока цифры не поплыли перед глазами.

Мать смотрит на лист. Выключает плиту. Вытирает руки полотенцем, каждый палец отдельно.

— Это всё твоя девка, да? Эта тварь тебе голову задурила.

— Мам. Отец выпал с балкона нашей квартиры. В тот самый день, когда нас с Ромкой заперли в детской. А потом нас отвезли к бабушке. На неделю. Пока ты его хоронила.

— Ты ничего не помнишь, ты был маленький.

— Я помню. — И это правда. Вчера ночью я вспомнил. Вспомнил так отчётливо, что до утра не смог заснуть. — Ромка орал в кроватке. Я его качал и слушал, как вы ругаетесь. А потом хлопнула балконная дверь. У нас она всегда лязгала, ты ещё отца пилила, чтобы починил. А потом стало тихо. И ты пришла к нам в комнату и сказала: «Всё, мальчики. Теперь у нас будет порядок».

Она молчит.

— Ромка купил билет в Москву. Ты сдала его через день после похорон. Кассирша тебя помнит.

— Это ничего не значит.

— А записка, мам? — Мой голос вдруг срывается, как у пацана. — Я её шесть лет в бумажнике ношу. «Алла, прости. Я больше не могу без тебя». И листок ровно оборван снизу. Я всегда думал — аккуратный был. В тебя. Что там было дальше?

Мать медленно складывает полотенце. Пополам. Ещё раз пополам. Разглаживает несуществующую складку.

— «…без тебя. Поэтому еду. Встречай в субботу», — говорит она ровно, как диктовку. И вдруг улыбается. — Он ей письмо писал, представляешь? На бумаге. Как дурачок. А письмо на столе оставил. А у меня на столе всегда порядок…

И тут её лицо ломается. Просто рассыпается, как старая штукатурка.

— Да, да, да! — кричит она и падает на колени прямо на натёртый до блеска линолеум. — Это я их убила. Выкинула с балкона, потому что они хотели бросить меня. Они хотели уйти от меня. К красивым женщинам. Сначала муж. Потом сын. Они сами виноваты, понимаешь? Они сами виноваты!

Я сижу и смотрю на стопку блинов. Ровную. Как по линейке.

Шесть лет я ненавидел девчонку, к которой ехал мой брат. Строил империю, чтобы поставить её на колени. Поставил. А за спиной всё это время стояла моя мать и пекла мне блины.

— Сашенька, — шепчет она с пола и тянет ко мне руки. — Ты же не уйдёшь? Ты же у меня хороший. Ты же не как они.

И от этого «не как они» меня впервые в жизни тошнит по-настоящему. Потому что я и правда не как они. Я никогда никуда не уходил к красивым женщинам. Я приходил к ним с ненавистью, которую мне выкормили на этой кухне. И едва не сделал с одной из них то же самое, что мать сделала с нашими.

Я поднимаю её с пола. Она лёгкая, совсем лёгкая. Как вообще такая лёгкая женщина смогла перекинуть через перила двух взрослых мужчин? Наверное, они просто не ждали. Кто же ждёт такого от собственной матери.

Она ещё долго говорит. Объясняет, оправдывается. А я держу в кармане оборванную записку и думаю только одно: он ехал к ней. Мой брат не умирал из-за неё. Он умер, потому что ехал к ней.

Я помог ей собраться. В тюрьму я ей пойти не позволю, а вот отправить на принудительное лечение обязан. Но не уверен, что смогу смотреть на нее теперь и не видеть убийцу тех, кто был мне дорог. В город я вернулся спустя два дня. Появился в торговом комплексе, где на третий этаж уже вовсю завозили нужные материалы. Эта поездка выжала из меня все соки, но и бросить на самотек ремонт я не мог.

Тем более тут была Алла, которая улыбалась моему прорабу.

— Ой, Александр Сергеевич. Рад видеть. Мы уже начали…

— Сгинь.

Он уходит, не сказав слова против, а Алла закатывает глаза.

— Уважение к людям — это не про тебя, да?

— Наметили план?

— Да, мне все нравится.

— Ты мне лучше скажи, как ты с маленьким ребенком собираешься управлять таким центром?

— Да никак. Марина Павловна вернётся, а я буду приходить иногда вести мастер-классы, потом уже возьму свою группу.

— Так ты временно исполняющая обязанности?

— Да, у нее дочь родила в Европе, она там помогает, потом вернется. Она, кстати, просила передать тебе свои благодарности.

— Передай, — подтягиваю Аллу к себе, но она уворачивается. Довольно ловко для нынешней комплекции. Хотя, если не считать живота, она осталась такой же мелкой и хрупкой. — Ты ешь вообще?

— Конечно.