Без права на отказ авторитету - Ася Любич

— Я бы хотел на следующий прием врача сходить с тобой и убедиться.

— А тебе это зачем? Ребенок не твой.

— Он твой, мне этого достаточно. Захочешь сделать тест, сделаем, а если нет, то я настаивать не буду.

Алла смотрит образцы краски, бросая на меня внимательный взгляд.

— Хотим сделать дополнительную секцию для боевых направлений. Какой цвет подойдет лучше? — показывает она мне образцы, и я тыкаю в синий, такой же, как ее глаза. — Думаешь?

— Думаю. И давай ты не будешь дышать краской, пойдем, покормлю тебя.

— Я не хочу есть.

— Тогда выпьешь гранатового сока. Пойдем, пойдем, — увожу ее на второй этаж, где в ресторане мы садимся напротив друг друга. Ей неудобно, да и я не знаю, что сказать. — Алла, я хотел поблагодарить тебя.

— За что?

— За то, что не сдалась, за то, что докопалась до правды, за то, что была другом Роме, когда меня не было рядом.

— Ты прям расщедрился на похвалу.

— Я серьезно… Я виноват перед тобой.

— Виноват, — прячется Алла за меню.

Она опускает меню. Медленно, как занавес.

— У администрации ты сказал: «Однажды я уже изнасиловал тебя». Сказал моей спине. Скажи ещё раз. Глядя на меня.

За соседним столиком смеётся компания продавщиц из обувного. Официантка несёт кому-то торт со свечкой. Из колонок играет какая-то попса. И среди всего этого шума мне вдруг нечем дышать.

Я проводил переговоры с людьми, у которых под столом лежал ствол. Сидел напротив следователей. Напротив военного прокурора, когда меня собирались отдать под трибунал. И ни разу мне не было так трудно поднять глаза.

Но я поднимаю.

— Я изнасиловал тебя, Алла. В твоём доме. При муже. При своих людях. И считал, что имею на это право.

Она кивает. Один раз, коротко. Как режиссёр, который наконец услышал нужную интонацию.

— Знаешь, что было хуже всего? — её голос ровный, только пальцы мнут край салфетки. — Не то, что ты сделал. А то, что моё тело откликнулось. Я целый месяц ненавидела себя за это сильнее, чем тебя. Думала: значит, он прав. Значит, я и есть то, что он обо мне говорит. Глеб думал так же.

— Алла…

— Я не договорила. — Она поднимает ладонь, и я замолкаю. Бауэр, которого затыкает рыжая актриса одним жестом. Расскажи мне такое кто-нибудь полгода назад — не поверил бы. — А потом я учила девочку играть страх. И сказала ей: тело иногда врёт, а иногда просто спасается, как умеет. И вдруг поняла, что говорю это про себя. Что в ту ночь не было никакого согласия. Был пистолет у виска Глеба. А всё остальное сделало моё тело, чтобы я пережила эту ночь.

Я смотрю на свои руки на скатерти. Большие. Тяжёлые. На костяшках старые шрамы. Этими руками я держал её за волосы.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я. И впервые спрашиваю по-настоящему. Не чтобы потом сделать по-своему.

— Три вещи, — она загибает пальцы, и я вижу, как они дрожат. Всё-таки дрожат. — Никогда больше не решать за меня. Ни за меня, ни за ребёнка. Никаких договоров, где моё тело — плата за что-то. Ни за театр, ни за ДК, ни за твоё хорошее настроение. И если я говорю «нет», то это «нет». Даже если тебе кажется, что я играю.

— Согласен.

— Так быстро?

— Я полгода думал. Успел.

Она долго смотрит на меня. Не так, как смотрела в той гримёрке, как кролик на волка. И не так, как в лесу, когда нам обоим сносило крышу. А так, как смотрят на тонкий лёд: выдержит или нет.

— Я тебя не прощаю, Саш. Пока нет. Но мне интересно посмотреть, какой ты, когда не мстишь.

— Я сам не знаю, — честно отвечаю я. — Ни разу не пробовал.

И она вдруг смеётся. Коротко, неожиданно, прикрыв рот ладонью. И лёд под нами трещит, но держит.

— Как твоя мама?

— Я отвез ее в клинику. Место хорошее. Спокойное. Ей обещали помочь.

— Знаешь, мне ее даже жаль.

— Она убила двух человек, Алла. Тех, кого любила.

— А ты никогда не совершал того, о чем жалел?

— Только если в отношении тебя. А в остальном я никогда не трогал тех, кто этого не заслуживал.

— Ты разве не понял, что не тебе судить, кто и что сделал? Я понимаю, прошлого не вернешь, но на будущее мне бы не хотелось жить с пистолетом под подушкой, все время бояться…

Я внимательно вглядываюсь в порозовевшее лицо, в дрожащие руки, которые она прячет под столом.

Это не прямой ответ, но тонкий намек, что она готова подумать, поразмышлять, дать мне шанс.

Но я такой, какой есть. Так что вместо того, чтобы деликатно взять ее за руку, сжать, поцеловать тонкие пальчики, я встаю и подсаживаюсь на ее диван.

— Бауэр! Держи себя в руках! — отсаживается она все дальше, но оказывается у стены, в ловушке. — Я буду кричать, имей в виду. И я беременная женщина.

— Самая сексуальная беременная женщина.

— Прекрати, — легко бьет она меня по ладони, которая уже сжимает ее грудь, полную, упругую… Вся кровь из мозга тянется прямиком к паху, который горит адским пламенем. Ведь Алла — сам дьявол в женском обличье, противостоять которому нет ни сил, ни желания. И чем она ближе, чем ярче ее запах, тем острее я чувствую желание поддаться всем своим самым грешным фантазиям.

На её «прекрати» моя рука замирает. Секунду Алла смотрит на меня удивлённо, будто впервые видит, что я умею останавливаться. А потом сама накрывает мою ладонь своей и уже не отталкивает.

— Бауэр, тут люди, — охает она, когда прижимаюсь к ее пряным губам. Таким сочным, таким влажным.

— Мы можем поехать туда, где не будет людей.

— Ну уж нет. Я не буду с тобой спать, Саш.

— И не надо. Спать мы точно не будем, — глажу дыханием ее губы, продолжаю мять грудь. Алла тихонько елозит, но