Без права на отказ авторитету - Ася Любич
— Саш, я все еще злюсь на тебя.
— Злись, кто не дает-то?
— И я разорю тебя с этим ремонтом.
— А что потом? Останешься со мной, с бедняком?
— Будем жить у моей мамы тогда. Только она любит порядок.
— Ну не настолько бедняком. Квартира-то у меня есть. Большая, красивая, с видом на парк. С большой комнатой под детскую.
— Ты уже все продумал?
— Я просто хочу быть с тобой. И очень многое готов сделать ради этого.
— А если я скажу «нет»? — шепчет она и прячет лицо у меня на шее.
Не флиртует. Проверяет. Я чувствую, как она замерла и ждёт, как будто стоит на краю сцены и не знает, есть ли внизу оркестровая яма.
Внутри всё рвётся по старой привычке: схватить, увезти, решить за неё. Я медленно разжимаю пальцы и убираю руку.
— Тогда я встану и уйду. А завтра приду снова. С гранатовым соком.
— Ты его даже нюхать не можешь.
— Значит, буду держать на вытянутой руке.
Она смеётся мне в шею, тихо, почти беззвучно, и я чувствую, как её плечи наконец расслабляются.
— Это и есть твой ответ? — спрашиваю я.
— У меня было много времени для этого. Много времени, чтобы понять: вместо того чтобы быть гордой, я наконец могу стать счастливой. С тобой.
Эпилог
Несколько месяцев спустя
— Нормальный он мужик у тебя, — говорит Лида, медленно покачивая на руках Ромку. Роды начались на генеральной репетиции. Лида уже месяц как привезла детей у меня погостить. И мама теперь возится со всеми.
Саша был в столице. У министра. С выключенным телефоном, потому что у министра так положено. Мама звонила ему двадцать три раза, я потом видела список вызовов. Последние десять — с интервалом в минуту.
Схватки шли девять часов. Я думала, что знаю про боль всё. Про унижение, про предательство, про поезд, который уходит, а ты остаёшься на перроне. Ничего я не знала. Эта боль была совсем другой. Она не спрашивала, кто ты и сколько стоишь. Она просто делала свою работу. В какой-то момент мне показалось, что всё. Что силы кончились и сейчас я просто закрою глаза и позволю боли меня забрать.
И тут дверь родзала распахнулась так, что какая-то железная штука с грохотом улетела в угол.
Он был в мятом халате, который не сходился на плечах, и в голубой одноразовой шапочке, которая сидела на его голове как панамка на медведе. За его спиной причитала акушерка, что посторонним нельзя. Он даже не обернулся.
Великий и ужасный Бауэр. Человек, который держал пистолет у виска мэра. Стоял в дверях, тяжело дыша, сжав кулаки, и я видела, как он ищет глазами, кого тут ударить. А ударить было некого. И заплатить некому. И приказать. Впервые в жизни он оказался там, где вся его сила ничего не стоила.
Он подошёл и просто взял меня за руку.
Рука была горячая, сильная, цепкая. И она дрожала.
— Только попробуй сдаться, Лисовская, — сказал он хрипло. — Я тебе потом всю жизнь припоминать буду.
Я бы засмеялась, если бы могла. Вместо этого я вцепилась в него так, что у него хрустнули пальцы. Он даже не поморщился. Не говорил никаких красивых слов, не обещал, что всё будет хорошо. Просто дышал со мной в один ритм, громко и нелепо, потому что акушерка сказала «дышим», а он привык выполнять приказы, когда не знает, что делать.
А потом закричал Ромка.
Зло, громко, обиженно, будто его тоже никто не спросил, хочет ли он на эту сцену. И я увидела то, чего не видел никто. Ни министры, ни мэры, ни люди с пистолетами под столом. Как у Александра Сергеевича Бауэра дрожит подбородок.
— Папа, пуповину резать будете? — спросила акушерка, уже совсем другим тоном.
Он посмотрел на меня. Не на неё, не на ребёнка. На меня. Как будто спрашивал разрешения. Впервые за всё время, что я его знаю.
Я кивнула.
И человек, который когда-то сказал мне «Улыбайся, сука», взял ножницы так осторожно, будто они были стеклянные.
— А ты сомневалась? — поднимаю на мать уставшие глаза.
— Нет, просто вы ведёте себя как чужие порой. Мало разговариваете, мало смеётесь.
Ну, это только на людях. Слишком долго я носила маску счастливой, успешной. Привыкла улыбаться на публике, даже когда внутри было пусто. Теперь мне этого не нужно, и Саша помогает мне быть собой.
Дверь открывается, и моя улыбка исчезает. На пороге стоит Глеб. Букет красных роз в его ухоженных руках кажется нелепым, как и вся эта сцена. Он выглядит так, как всегда: идеально выглаженный костюм, безупречно уложенные волосы, от него пахнет дорогим одеколоном, холодным и отчужденным, как он сам.
— Привет. Ну как вы тут? — голос у него легкий, будто нас не разделяли месяцы тишины, будто не было тех слов, которые он произнес тогда, в последний раз.
Мне нечего ему сказать. Мы расстались тихо, подписали документы на расстоянии, даже не виделись. А теперь он здесь. Как ни в чем не бывало. Будто не требовал от меня избавиться от Ромы.
Я смотрю на него и ничего не чувствую. Только раздражение. Он чужой. Отточенные черты лица, ухоженные руки, белоснежная улыбка — все кажется фальшивым, словно с глянцевой обложки.
— Алла, детка, как я рад тебя видеть. Я все осознал и готов тебя простить.
Смех вырывается из меня неожиданно, хрипло, с болью, словно кашель. Болят швы, болят мышцы, но его слова настолько абсурдны, что я не могу сдержаться. Господи, как можно быть таким наивным? Неужели все эти годы он видел во мне тряпку, раз думает, что я забуду все и вернусь к нему?
— Это мой сын. Дай посмотреть, — Глеб делает шаг к маме, протягивая руки к ребенку. Я с усилием приподнимаюсь на подушках, но мама отворачивается, крепче прижимая Рому