Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

тетя Нина из бухгалтерии. Кристина. Легкое имя, гладкое, с блеском. Таким именем удобно представляться у чужой калитки после того, как увела чужого мужа, хотя слово «увела» тут, наверное, слишком щедрое. Максим не теленок на веревочке. Сам пошел, сам целовал, сам врал. Кристина просто оказалась той, кто стоял рядом в красивом пальто и не задавал лишних вопросов о детских колготках.

— Я знаю, — сказала я.

Она удивилась.

— Максим говорил?

— Нет. Вы сами писали.

Ее лицо почти не изменилось, но взгляд стал внимательнее.

— Я писала вам, потому что не хотела войны.

— Зато получилось почти объявление.

Мама тихо кашлянула. Не останавливая. Просто, кажется, оценивая. Кирилл Сергеевич молчал. Удивительный человек. Я бы на его месте уже давно села в машину и уехала от этой семейной помойки подальше. Желательно в другой район. А он стоял и смотрел так, будто фиксировал детали. Возможно, для внутреннего отчета: «Сотрудница Кравцова. Риски: бывший муж, любовница, калитка. Потенциал: огрызается под давлением».

Кристина перевела взгляд на маму.

— Я понимаю, что вы все сейчас настроены против меня…

— Деточка, — сказала мама таким голосом, что у меня внутри сразу зажглась красная лампочка, — я против вас не настроена. Я вас первый раз вижу. Но вы стоите у моего дома и хотите говорить о моих внуках, с которыми вас никто не знакомил. Это не настрой. Это факты.

Кристина моргнула.

Видимо, ожидала от мамы чего угодно, но не спокойного удара чайной ложечкой под ребра.

— Я пришла не ругаться, — повторила она.

— А подарочный пакет зачем? — спросила я.

Она опустила взгляд на пакет, будто сама только что вспомнила, что держит его в руках.

— Для детей.

Вот.

Ну конечно.

Что-то внутри меня щелкнуло так громко, что, кажется, это могли услышать даже в доме.

— Нет.

— Что нет?

— Никаких подарков моим детям от вас.

Кристина вздохнула.

Не раздраженно даже. Скорее устало. Как взрослая женщина, которая разговаривает с очень упрямой и недалекой женой. Я прямо видела этот образ со стороны: вот она, красивая, спокойная, рациональная, пришла договариваться, а тут я — рыжая в зеленом костюме после рабочего дня, с нервами наружу, мама за плечом, начальник рядом. Композиция, конечно, богатая. Для психотерапевта — просто праздник.

— Алина, вы можете ненавидеть меня. Это понятно. Но дети не виноваты.

— Именно поэтому вы к ним не подойдете.

— Я не собиралась подходить без вашего разрешения.

— Уже подошли. К дому, где они находятся.

Она чуть сжала ручки пакета.

— Максим переживает. Он не знает, как с ними говорить. Я хотела помочь.

Я даже не сразу поняла, что ответить.

Помочь.

Любовница моего мужа пришла помочь ему говорить с нашими детьми после того, как эти дети увидели, как он целует ее у ресторана.

Нет, ну жизнь, конечно, творческая сволочь. Такой сюжет нарочно не придумаешь, потому что редактор скажет: перебор, автор, так люди не делают. А люди делают. Еще как.

— Кристина, — сказала я, удивляясь собственному ровному голосу, — вы являетесь причиной, по которой моя пятилетняя дочь спрашивает, будет ли тетя жить в нашей квартире. Вы правда считаете себя подходящим человеком для помощи?

Она побледнела.

Совсем чуть-чуть.

— Я не знала, что дети видели.

— Теперь знаете.

— Максим сказал, что вы увидели случайно.

— Мы все увидели случайно. Семейный выход за молоком, знаете ли, редко планируется как разоблачение измены.

Кристина опустила глаза.

На секунду мне даже показалось, что ей стыдно. А потом она снова подняла взгляд, и я поняла: нет. Не стыдно. Неприятно. Стыд — это глубже. Стыд меняет поведение. А ей просто было неудобно, что история оказалась не такой гладкой, как Максим, вероятно, рассказывал.

— Он говорил, что у вас давно всё плохо, — сказала она тише.

Вот оно.

Классика.

У нас давно всё плохо. Мы не живем как муж и жена. Она меня не понимает. Я несчастен. Детей люблю, но брак умер. Жена холодная, запущенная, недовольная. Я держусь ради семьи. А потом появляется она — легкая, красивая, понимающая, с идеальной укладкой и, видимо, с запасом свободного времени, чтобы слушать чужого мужа.

— И это, по вашему мнению, оправдывает? — спросила я.

— Я не оправдываюсь.

— А похоже.

Она выдохнула.

— Я не собиралась разрушать вашу семью.

Я посмотрела на нее.

Внимательно.

И вдруг поняла, что если сейчас продолжу, то сорвусь. Не из-за нее даже. Из-за этой фразы. Не собиралась разрушать. Как будто семья — это вазочка на краю стола. Шла мимо, махнула пальто, ой, разбилась. Не хотела. Бывает.

— Кристина, семья не разрушается от вашего желания или нежелания. Ее разрушил Максим. Но вы сейчас пришли к детям женщины, которой он изменил. С подарками. И словами о помощи. Так что давайте не будем делать вид, что вы просто случайно забрели мимо с пакетом.

Мама рядом одобрительно молчала. Кирилл Сергеевич тоже. Впрочем, его молчание почему-то давало больше уверенности, чем чужие слова. Может, потому что он не пытался меня поправить. Не перехватывал. Не делал из меня слабую. Просто стоял, и я знала: если сейчас ситуация полезет через край, он вмешается. Но пока это мой разговор.

Кристина вдруг посмотрела на него.

— А вы кто? — спросила она.

Я уже открыла рот, но Власов ответил сам:

— Человек, который ждет, пока Алина Викторовна войдет домой.

Очень точная формулировка.

Не начальник. Не друг. Не мужчина. Человек, который ждет. И все.

Кристина усмехнулась.

— Забавно. Максим переживает, что Алина не справляется, а она уже с поддержкой.

У меня вспыхнули щеки.

Вот умеют женщины ударить. Мужчины чаще бьют прямо. Женщины — шпилькой. Тонкой, красивой, прямо под ноготь.

— Максим переживает? — спросил Кирилл Сергеевич.

Кристина на секунду замешкалась.