Развод. Невеста моего мужа - Ксения Хиж
— Ну воти все, — выдохнул Артем, расшагивая по комнате, меря ее шагами. Его глаза блестели, губы блестели от слюны. Он потирал ладони. — А ты ломалась. Нервы мне мотала. Все, хорошо теперь будет.
Я сидела на диване, сложив руки в замок.
— А как будет? — спросила больше у себя, чем у него. — Ты на две семьи? Я в клетке этого безумия.
— Какое безумие, Ир?
— Ты же любишь ее?
— Я тебя люблю, дура! Мы женаты! Я тебе сказал да — раз и навсегда.
— А она? Куда ты ее денешь? А этого ребёнка?
— Ты про ребенка забудь. Не говори мне о нем, и сама не думай. У меня, у нас есть законный сын. И Мишка единственный мой наследник.
— Удивительный ты человек, Свободин! — я покачала головой. — Юбилей твоей мамы пройдет, и ты уедешь?
— Все будет зависеть от тебя. Захочешь — уеду. Не захочешь, напишу рапорт. Буду с тобой.
— А она ревет поди там? — спросила просто так, потому что меня трясло от бессилия.
— Не без этого, — отозвался он на удивление легко. И у меня глаза от его прямоты на лоб полезли.
— Ты не человек, — я покачала головой. — Ты монстр.
— Ира! Замолчи по-хорошему! — рявкнул он вдруг. — Я с ней решу!
— Еще не решил, значит?
— Нет. Она ждет, когда я приеду.
— Так поезжай, пожалей женщину.
— После юбилея, сама же знаешь. Мать весь военный городок позвала. Будет даже генерал! Куда я поеду! Я ее бросил, все. Мимолетная связь на три раза.
— А целовал при мне и спасал…
— Да от стресса, Ира! Все, замолчи. Вечером курьер тебе доставку привезет, там украшения. Я сам выбирал. Золото и гранаты. Все, я в часть, дел по горло.
Он вышел из квартиры, хлопнула дверь.
От семьи оболочка, видимость. Близость ушла и больше не будет, только через мой труп. Все только для Миши.
Я закусила губы, снова вспоминая лицо Войнова. Он мне ни разу не написал…
— Мама! — в зал влетел сын.
— Да, сыночек? — я проморгалась, обнимая его. Он затараторил про ребят, про новый мяч, про секцию карате, куда записал его папа. А потом добавил: — ко мне вчера женщина подходила, спрашивала чей я сын. А потом улыбнулась и стояла у киоска курила. И кажется, меня на телефон снимала.
Меня обдало жаром, сразу же холодом.
— Что за женщина?
— Не местная, — сказал он уверено. — Мы все белые, а она черная от загара. И волосы у нее такие рыжие! Как у ведьмы! И ногти длинные! И куряга!
Глава 52
Примирение это не мгновенный процесс. Это долгая, изматывающая работа, больше похожая на саперное дело, чем на восстановление храма.
Каждый шаг нужно было сверять с картой прошлых мин: где было больно, где предали, где солгали. Артем старался. Слишком старался. Его старательность была неестественной, натянутой, как новый костюм, купленный на два размера меньше.
А я наблюдала. Ждала юбилей. И пыталась понять кто эта рыжая, что поселилась в нашем городке. Впрочем, мне все было и так понятно.
А еще то, что живу я сейчас в квартире с сыном и моей мамой, которая тоже осталась до юбилея свекрови моей.
А Артём типа ночует у матери.
А может и рыжая там?
Или он с Рамиллой в отеле?
Артем приходил к нам на квартиру каждый вечер, поздороваться, передать еды, подарки, цветы.
Вся кухня в букетах, пахнет как в похоронном доме от увядающих цветов. Уже и ваз столько нет, в ход пошли трехлитровые банки.
Он был вежлив, предупредителен, почти стерилен в своей правильности. И от этого становилось только страшнее.
Где тот вспыльчивый, амбициозный, живой мужчина, за которого я выходила замуж?
Его словно подменили. И эта копия была куда более жуткой, чем оригинал со всеми его грехами.
Он что-то планировал. Он был расслаблен — все шло так, как он и хотел.
Артём цвел. Вот что было главным.
Миша стал проводить с ним все свое время: они ходили в спортзал, на хоккей, ремонтировали велосипед в гараже. Сын оттаял, стал больше улыбаться, даже шутить. И каждый его смех, каждый довольный взгляд был для меня гирькой на чашу весов, склоняющей её в сторону остаться и дальше молчать. Но я согласилась до юбилея. А потом…
Мама одобрительно кивала, видя это, говорила по сто раз на дню:
— Вот видишь, ради ребенка можно и потерпеть. Мужчина наш исправляется.
И я терпела. Улыбалась знакомым в магазине и во дворе, отвечала в чате дома и городка, что все нормально. Все любопытные следили за нами как в ток-шоу.
Я играла свою роль в этом спектакле под названием «Мы всё преодолели».
Готовила ужины, когда Артем задерживался у нас допоздна, кивала на его рассказы, даже позволяла себе скупо улыбаться.
А по ночам, лежа одна на раскладном диване, я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри растёт чудовищная, леденящая пустота.
Я была актрисой в самой важной роли своей жизни сейчас, и роль эта меня медленно убивала.
Я вспоминала Войнова и себя свободную там на пляже.
Единственной отдушиной стали редкие моменты наедине с собой.
И в эти минуты коварные мысли прокрадывались в голову. Я не гуглила его снова. Боялась. Но память сама выдавала обрывки: тепло его рук на моей спине, шепот, смешанный с шумом прибоя, ощущение полного, всепоглощающего присутствия в моменте.
Это была не ностальгия по человеку, ведь я его почти не знала. Это была тоска по себе той свободной, отчаянной и живой. По той Ирине, которая