Клон. Запоздавшее счастье - Габриэлла Лопез
— Да... — протянул потрясенный Леонидас. — Только женский ум способен на такую изощренность и жестокость!
— Прости, Мел, но я уж очень не люблю, просто не переношу твою мать, — покаялась Иветти, сделав виноватый вид. — Да и ты, думаю, тоже ее не обожаешь. — И она лукаво усмехнулась.
Мел улыбнулась в ответ.
— Зато ее любит дедушка. — Мел весело посмотрела на Леонидаса.
— Любил, — поправила ее Иветти. — Время прошедшее. А сейчас он любит одну меня, и никого больше. Правда, Львеночек? — Она подарила мужу еще один нежнейший взгляд, от которого старший Феррас почти растаял.
— Ты способна перехитрить кого угодно, — пробормотал он. — И всегда настоять на своем.
— Жаль только, что вы нашли друг друга не сразу и еще потом довольно долго никак не могли пожениться, — со смехом пожалела Мел. Она уже развеселилась. — Сколько времени было потеряно зря! Тогда в нашем доме покой и мир наступили бы значительно раньше.
— Спасибо, — проворковала Иветти. — Это незаслуженные комплименты в мой адрес, но, не скрою, мне очень приятно их слышать. Так что, Мел, живи себе по-старому и даже не думай о том, чтобы искать малышу другую няню. Обойдемся! А как там Педриньу? Почему он редко появляется здесь?
— Стесняется, — объяснила Мел. — Никак не привыкнет к новым лицам. Ему трудно жить на свете. Он слишком необщительный.
— Все равно нужно вытаскивать его в свет как можно чаще, — разумно посоветовала Иветти. — Иначе твой муж совсем замкнется наглухо в себе самом. А что думают по этому поводу Лобату и Моника?
Мел вздохнула. Она и сама отлично понимала, что в ее новой семейной жизни сложностей намного больше, чем хотелось бы. А Лобату и Моника... При чем тут они?
Нью-Йорк встретил беглецов равнодушно. Ему было совершенно наплевать на тех, кто рванулся прочь от родных берегов и пристал к его небоскребным высям. Эмигрантов здесь было полно испокон веков, и в последние годы стало еще больше, поэтому в этой постоянной суете и круговерти гигантского муравейника на них никто не обращал никакого внимания.
Сесеу летел с группой своих музыкантов. Они были приглашены на длительные гастроли, а потом... Потом Сесеу планировал остаться в Штатах. Огромная богатая страна манила и словно звала его к себе. Главное сейчас — не поскользнуться, не наделать сразу же ошибок, которые потом будет очень трудно исправлять, если вообще удастся их устранить.
— Главное, не волнуйся, — успокаивал он Ранию, тщательно скрывая свои тревоги. — Все образуется. Пока поживем, переезжая из города в город, а дальше разберемся и что-нибудь придумаем. Америка — огромная страна. И дружелюбно настроенная, на редкость расположенная к чужестранцам, поэтому их здесь всегда много.
Рания прижимала к себе маленького Саида и молчала. Она была перепугана своей собственной неожиданной смелостью, почти бесшабашностью — надо же, решилась бросить мужа и уехать за океан с любовником, забрав с собой сына! И тайный отъезд, и перелет, и неизвестность впереди, и незаконность отношений с Сесеу, и смутное будущее маленького Саида, оставшегося без отца по вине матери, — все тревожило Ранию. Да мало ли чем может быть испугана женщина, отправляющаяся в дальний путь с маленьким ребенком и новым мужем! Правда, Рания рассчитывала на поддержку сестры, но Амина тоже казалась притихшей и растерянной, совершенно не похожей на себя.
Один Нанду чувствовал себя как рыба в воде и ликовал, предвкушая море удовольствий и прекрасную жизнь в волшебной стране Америке.
Он строил планы на будущее и заранее сговорился с некоторыми поставщиками наркотиков. Помог ему все тот же Педро. Правда, после истории с Маизой старик обозлился и стал значительно подозрительнее, хотя и раньше не отличался доверчивостью и доброжелательностью к людям.
— Я прожил жуткую жизнь, — нередко бормотал Педро в свое оправдание. — Никогда не знал родителей и домашнего тепла. На моем месте ожесточился бы каждый...
На самом деле он нагло врал. Нанду был в курсе его истории. Пятнадцатилетний Педро обворовал своих родителей и сбежал из дома. А мелкими кражами в родном доме он занимался лет с девяти. Мать рыдала, отец орал, но сделать они с сыном ничего не могли. Тот не желал никого слушать и жил по законам улицы, которая и взялась за его воспитание самым серьезным образом, когда окончательно выяснилось, что Педро принадлежит ей целиком и полностью.
Перед отлетом в Америку Нанду старался всячески ободрить, поддержать и развеселить тоже приунывшую и притихшую, как и сестра, Амину.
— Ну, что ты опять нос повесила? — радостно спрашивал он. — Я ведь тебе все уже давно и не один раз говорил: у нас все будет хорошо! И даже очень хорошо. Денег — навалом! Дай только мне вырваться из Бразилии и оторваться от своих прежних приятелей. Мне нужен простор и самостоятельность. А в Штатах того и другого будет в избытке. Так что мы с тобой заживем! Ты будешь в восторге и моментально позабудешь про свое прежнее житье-бытье.
Амина слушала и не знала, верить ему или нет. Верить очень хотелось, и все-таки что-то в самом дальнем, глубоком, тайном уголке души тревожило Амину, что-то подсказывало ей, твердило, что все далеко не так гладко, как расписывает сейчас Нанду. Да и вообще, может ли быть хорошей жизнь, зависящая от наркотиков, им и лишь им подчиненная? Хотя Амина уже безудержно увлеклась этой новой своей жизнью, погрузилась в нее с головой, она все равно порой вздрагивала и задумывалась. Грядущее казалось ей и заманчивым, особенно в живописных и ярких картинах Нанду, обладающего даром красноречия и неуемной фантазией, и одновременно пугающе-темным, отталкивающим и мрачным, навевающим ужас и дышащим прямо ей в лицо липким страхом. Но Амина боролась с этим чувством безнадежности и отчаяния, убеждала себя в обратном и надеялась только на лучшее, особенно после горячих, страстных речей Нанду. А он на них не скупился.
На аэродроме сестры растерялись окончательно. Вокруг гудели неумолкающие ровные океанские волны голосов, люди смеялись,