Рыжее счастье для майора - Анна Олеговна Ковалева

В том же самом одеянии и платке, в котором пять минут назад была та старушка.

— А что ты так смотришь на меня, сынок? — немного грустно улыбнулась она, заметив мой охеревший взгляд. — У Судьбы ведь много ликов. Какой захочу, такой покажусь. И нет, я не глюк. Просто видеть меня не каждому дано. Тот, кто видел однажды Смерть, не сумеет ее забыть. И она его не забудет, уж поверь. Метку свою оставит. А метка эта позволяет видеть то, что скрыто от взгляда обычных людей.

— Что ты хочешь сказать? — пробормотал я онемевшими губами.

— А то. Помнить о смерти нужно. Но и о жизни тоже нужно помнить. Они две части одного целого. Жизнь неизменно приводит к смерти. А из смерти рождается новая жизнь. Непрерывный цикл. Так что помни о жизни, сынок. И другу своему это передай. Нить его жизни долгая, и тянется совсем в другое место. К той, которую он пока не знает. Две нити жизни уже переплелись между собой. И не ему обрывать то, что сплетено мной.

И снова то же самое. Легкий щелчок пальцами — и девушка исчезла. А я ускорил шаг и выскочил за ворота.

Решив всё списать на сильный стресс.

И поскольку больше ничего подобного мне не мерещилось, то выдохнул с облегчением.

Решил, что это был какой-то особо хитрый выверт психики. Помогающий справиться с невыносимой тяжестью утраты.

Глава 57

Первые дни мы с женой провели с Даном. Оба взяли отпуск, чтобы быть рядом с другом.

Возвращались домой только вечером, оставляя Данила с отцом, который временно перебрался в Москву.

Откат для Кати наступил на третий день после похорон. Я вышел вечером из душа и увидел, что она лежит и ревет в три ручья.

Силы ее оставили. И это она еще долго продержалась.

— Ну всё, моя родная, иди сюда, — обнял и прижал жену к груди. — Не рви душу себе, не плачь. Их это к жизни не вернет.

— Почему всё так, Тош? — произносит между рыданиями. — Данил этого не заслужил. Это неправильно, это так жестоко.

— Не знаю, Катюш, — цежу сквозь сжатые зубы. — Сука-жизнь не объясняет, за что пинает. И на нее апелляцию в суд не подашь. Остается лишь выживать, выплывать из той выгребной ямы, в которой она пытается утопить.

— Я даже не знаю, как мы можем помочь ему. Что делать?

— Просто быть рядом. Это единственное, что нам по силам. Подставлять плечо, когда потребуется.

Катя кивнула, и ее рыдания начали постепенно стихать. И я думал, что буря уже миновала, как жена вдруг произнесла:

— Я делала тест на беременность.

И меня словно током шандарахнуло. Мы ведь последние пару месяцев готовились, хотели ребенка зачать.

Катюня меня по врачам протащила, начала витаминами поить. Хотела всё правильно сделать.

И тут такое.

— Когда? — спрашиваю не своим голосом.

— За день до… до этой бойни, — всхлипывает так горько, что мои нервы буквально лопаются.

— И что он показал? Почему не сказала сразу?

— Отрицательно было. Я расстроилась очень, потому и промолчала. Думала, в следующий раз обязательно получится. А теперь думаю, нужен ли этот следующий раз?

Вскидывает на меня мокрые, полные боли и невыносимого отчаяния глаза.

— Как приводить в этот мир ребенка, зная, что всё может закончиться вот так? Я же совсем недавно обнимала Юлечку, а теперь ее нет… Как рожать, когда в мире столько зла?

Катя снова захлебывается в рыданиях, а я молча обнимаю ее, потому что язык отнимается.

Не знаю, как успокоить любимую, и схожу с ума от собственного бессилия.

А потом внезапно вспоминаю ту многоликую особу с кладбища, и слова слетают с губ сами собой.

— А может, как раз потому и стоит? — начинаю осторожно. — В мире слишком много зла. Так было во все времена. Но жить во мраке невыносимо. А дети — это лучики света в этом мире, это символ надежды. А как жить без надежды? Дети делают этот мир лучше, светлее. Отказаться от них, значит, позволить злу победить. Именно этого эти твари и добиваются. Чтобы мы боялись радоваться, жить, веселиться. Чтобы жили в вечном страхе, боясь высунуть нос на улицу. А это куда хуже смерти.

— Может, ты и прав, — шмыгает носом. — Но я всё равно не могу, не могу пока думать об этом.

— Катюш, — мягко целую ее и заглядываю в глаза. — Я на тебя не давлю. Давай пока просто жить. Вот так, как сейчас? Пока вдвоем поживем. Будем снова предохраняться. А дальше время покажет.

Катя облегчённо выдыхает, постепенно успокаивается и засыпает в моих объятиях. А я еще долго лежу и размышляю.

Хочется верить, что время поможет нам всем. Что поможет хотя бы притупить боль и начать делать новые шаги в будущее.

В будущее, где непременно будут свет, счастье и детский смех.

*****

Год спустя

Увы, года оказалось мало. По крайней мере, для Данила.

Он пережил сильнейший нервный срыв, ушел на три месяца в добровольный отпуск, но стало только хуже.

Помимо всего прочего, обострился его давний ПТСР, начались приступы, военные флешбэки, во время которых Дан полностью терял связь с реальностью, возвращаясь памятью на двадцать лет в прошлое.

В дни тяжелых кровопролитных боев, навсегда отпечатавшихся в психике тогда еще совсем зеленого парня.

Комиссию по итогу он провалил полностью.

«Психически нестабилен. К боевой службе непригоден. Разрешение на ношение оружия отозвать» — вердикт прозвучал как приговор.

Так что из СОБРа Даня был вынужден уйти. Я боялся, что это его добьет, но друг как-то прохладно к этому отнесся.

— Да давно надо было уходить, глядишь, и девочки мои были бы сейчас со мной.

— Дан, это никак не связано. Ну, ушел бы ты, и что? Как ты мог узнать о нападении на ТЦ?

— Я мог быть в это время с ними. Прикрыть своим телом, принять пули на себя, помог бы им спрятаться, в конце концов. А я в это время стоял в оцеплении на стадионе.

— А мог сидеть где-нибудь в офисе, как родные других жертв, и что тогда? Ты же не ясновидящий, командир. Ты бы всё равно не смог отвести беду.

Я пытался объяснить другу, что он неправ, но Миронов отказывался меня слушать и всё глубже тонул в неизбывном чувстве вины.

Именно оно точило его изнутри. Разъедало душу, разрушало личность. Дан корил себя за