История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

он утверждает, ему причитаются. Оба просителя брошены в тюрьму и прогнаны сквозь строй. Видя это, Королевский полк и мест-де-кан берутся за оружие, освобождают заключённых и со шпагой в руке принуждают полковника восстановить их честь. Назавтра должен был быть торжественно провозглашён декрет Национального собрания; но вследствие происшедших событий комендант откладывает церемонию и запирает полки в казармах. Оба полка не обращают внимания на этот приказ и строятся в боевой порядок на Королевской площади, имея каждый в своих рядах одного из швейцарских заключённых. Комендант имеет слабость уступить желаниям мятежников: он соглашается провозгласить декрет 6 августа перед лицом мятежа[2] и выдать по сто луидоров возмещения каждому из двух солдат, прогнанных сквозь строй; более того, полку Шатовьё выплачивают 27 000 ливров, истраченных тем же вечером на большой пир, устроенный им для двух других полков, которые братски поддержали его против начальников.

Узнав об этих прискорбных фактах, Национальное собрание понимает, какие ужасные последствия они могут повлечь. По предложению Эммери, говорившего от имени военного, следственного и докладного комитетов, оно единогласно постановляет (16 августа), что вооружённое нарушение декретов Собрания, утверждённых королём, есть преступление против нации первой степени; что участники мятежа должны в двадцать четыре часа признать, даже письменно, если того потребуют их начальники, своё заблуждение и раскаяние, в противном случае они будут наказаны со всей строгостью военных законов.

Вопреки этому декрету мятеж продолжается. Преследуют и угрожают смертью коменданту Дену и высшему офицеру Мальсеню, посланному рассмотреть жалобы солдат и восстановить порядок. Сцены насилия следуют одна за другой в Нанси и Люневиле.

Между тем Буйе было поручено исполнить декрет 16 августа в качестве командующего всей восточной границей. Он берёт с собой национальных гвардейцев Меца и Туля и несколько полков, на которые рассчитывает. Утром 31-го он подходит к воротам Нанси и принимает депутацию мятежников, которую тотчас отсылает с требованием немедленно и безоговорочно признать законную власть.

Оба французских полка — Королевский и мест-де-кан — повинуются, покидают город и отходят на равнину близ Нанси, где строятся с оружием у ноги. Оба высших офицера, Дену и Мальсень, несколько дней удерживавшиеся в плену и подвергавшиеся дурному обращению, освобождены. Можно было надеяться, что мятеж угаснет без пролития крови. Но швейцарцы Шатовьё ещё удерживают те городские ворота, через которые должны войти войска Буйе, и наводят на его авангард пушку, заряженную картечью. Молодой офицер Королевского полка, Дезиль, бросается к жерлу орудия и кричит швейцарцам: «Нет, вы не выстрелите!» На него набрасываются, его оттаскивают от поста, на котором он хочет умереть. Но вскоре он возвращается, бросается на колени между готовыми сразиться, умоляет мятежных солдат повиноваться закону; вдруг гремит пушка, раздаётся ружейная пальба, и героический офицер падает вместе с тридцатью пятью национальными гвардейцами Меца и Туля. Войска Буйе бросаются на защитников ворот, проникают в город, и их встречают ружейные выстрелы с крыш, из окон и подвалов; ибо к швейцарцам Шатовьё присоединилось множество бунтовщиков и некоторое число солдат других полков. Однако после очень живого сопротивления закон одерживает верх; но в армии Буйе было убито и ранено сорок офицеров и четыреста солдат. Потери восставших были ещё значительнее; улицы Нанси были залиты кровью.

Немедленно учреждается военный суд для суда над мятежниками; согласно швейцарским капитуляциям, он состоял целиком из офицеров и солдат их нации. Девять солдат приговариваются к смерти, сорок — к тридцати годам каторги. Казнь первых состоялась в двадцать четыре часа; вторые были отправлены на каторгу в Брест. Наказание, быть может, было сурово, но те, кто навлёк его на свою голову, уж конечно не были невинными и ещё менее героями[3].

По всей Франции были совершены погребальные торжества в честь национальных гвардейцев и солдат, павших в Нанси ради поддержания порядка и исполнения законов. В Париже они состоялись 20 сентября 1790 года на Марсовом поле, и национальная гвардия носила траур восемь дней.

На другой день после принятия королём Конституции (14 сентября 1791 года) была дарована всеобщая амнистия по всем делам, связанным с революцией. Возник вопрос, подпадают ли швейцарцы Шатовьё под эту амнистию. С одной стороны, утверждали, что эти солдаты были осуждены как мятежники против французской дисциплины и что они отбывают наказание на французской территории. С другой — отвечали, что они были осуждены в силу иностранной капитуляции иностранными судьями и что одни лишь швейцарские кантоны могут решать их участь. Между тем кантоны устами большого совета формально требовали оставить швейцарцев Шатовьё на галерах[4]. Этот спор за и против их освобождения длился с различными перипетиями в течение большей части зимы 1791–1792 годов. Чтобы заинтересовать парижан в пользу своих подопечных, якобинская партия применила тактику, которая, как мы не раз видели, удавалась ловким искателям искусственной популярности: присяжные писатели заставили народные театры поставить несколько пьес, героями которых были эти ещё находившиеся на каторге солдаты и в которых их предлагали восхищению зрителей как жертв тирании и мучеников свободы[5].

В низах якобинского общества копошился человек, который любой ценой хотел играть роль и которому вскоре предстояло стяжать громкую и чудовищную известность. Колло-д’Эрбуа, неудавшийся лицедей, посредственный писатель, неистовый декламатор, объявил себя неофициальным защитником швейцарцев Шатовьё; его поддержали «Братья и друзья», находившие таким образом средство оживить ненависть, которую им внушали Буйе и Лафайет — один со времени бегства в Варенн, другой со времени дела на Марсовом поле. Силой писаний, речей, петиций Колло-д’Эрбуа в конце концов добился от Законодательного собрания декрета, в силу которого, несмотря на противодействие швейцарских кантонов, действие амнистии распространялось на солдат Шатовьё.

«Позавчера вечером, — сказал он, сам объявляя великую новость якобинцам, — исполнительная власть утвердила декрет, возвращающий свободу несчастным жертвам Нанси; моему счастью недостаёт лишь того, чтобы представить их вам, и это счастье недалеко». Ему много рукоплескали, и было решено устроить блистательный приём клиентам оратора; но никто не позаботился объявить, каковы будут характер и цель этого приёма. Прежде всего была открыта подписка, чтобы обеспечить первые нужды швейцарцев, которым предстояло покинуть Брест без средств. Это благотворительное дело должно было встретить добрый приём у тех, кто в нём участвовал; заметили, что сама королевская семья через батальон Фельянов — секцию Тюильри — передала 4 марта своё приношение якобинцам. Дантон хотел, чтобы деньги тирана были отвергнуты, но Робеспьер воскликнул: «То, что королевская семья делает как частные лица, нас не касается», — и королевские средства были приняты.

Если подписка в пользу несчастных узников смогла на миг объединить самые противоположные умы, то настоящая