История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Но был и другой лицедей, ещё более гнусный и ещё более циничный, — Марат. Он не мог стерпеть, чтобы какой-то новичок похищал у него роль единственного и неповторимого друга народа. Он сделал вид, что возмущён этой деланной чувствительностью, этой защитой, построенной на смягчающих обстоятельствах, и обвинил Колло в попытке скрыть права солдат Шатовьё на благосклонность так называемых патриотов. Сочинение его соперника по популярности было, по его словам, лишь словоизвержением малодушного ритора; и, спеша подставить вместо него «бесхитростные признания просвещённого гражданина и светозарные истины смелого и глубокого политика» — так этот негодяй говорил о самом себе, — он раскрывал глазам самых недогадливых весь смысл готовящегося празднества.

«Да, — восклицал он со своей обычной наглостью, — да, солдаты Шатовьё были непокорны офицерам-мошенникам, которые их угнетали. Да, солдаты Шатовьё сопротивлялись варварскому декрету, который отдавал их под железо армии убийц. Да, солдаты Шатовьё стали обороняться против слепых прислужников, наступавших по приказу кровавого заговорщика, чтобы поработить их или перебить. Да, солдаты Шатовьё заставили грызть землю тысячу пятьсот свирепых наёмных и добровольных национальных прислужников, сбежавшихся, чтобы их перерезать! В чём их упрекают? В нарушении нескольких беззаконных декретов продажного законодателя? Но это было ради повиновения святейшим законам природы и общества, перед которыми должна склоняться всякая власть. Их мужественное сопротивление угнетателям и убийцам следует ставить им не в преступление, а в заслугу… Святое учение о сопротивлении дурным декретам одно может спасти государство; неужели Друг народа будет проповедовать его глухим?»[13]

При такой постановке вопроса всякий, кто уважал закон и любил порядок, не мог хладнокровно смотреть на приготовления к гнусному параду. Полемика газет всё более ожесточалась; стены покрылись афишами всех цветов, где замышляемое празднество поносили и защищали на все лады и во всех видах.

Муниципалитет разослал сорока восьми секциям и шестидесяти батальонам, с просьбой расклеить, письмо, в котором Петион объяснял, чем должно быть это празднество, вызывающее столько толков. «О чём идёт речь? — говорил мэр со своим напускным добродушием. — Солдаты, которые первыми вместе с французскими гвардейцами разбили наши оковы[14] и которые затем были ими отягчены, прибывают в наши стены. Граждане замышляют выйти им навстречу, принять их по-братски. Эти граждане следуют естественному движению; они пользуются правом, принадлежащим всем. Они приглашают своих сограждан, приглашают своих магистратов присутствовать при этом. Магистраты не видят здесь ничего, кроме простого и невинного. Они видят граждан, предающихся радости и ликованию; каждый волен участвовать или не участвовать в этом празднике; не власть его устраивает, его даёт желание граждан. Если бы все видели только то, что есть, всё прошло бы без шума, всё совершилось бы в Париже, как в городах, через которые прошли солдаты Шатовьё и где их хорошо принимали».

Сказав это самым наивным тоном, мэр выражал сожаление о бесполезном и опасном шуме, поднятом злонамеренными:

«Лживо, — утверждал он, — внушали, будто в кортеже понесут надписи, оскорбительные для национальной гвардии, будто трёхцветное знамя будет покрыто траурным покрывалом и будто будет совершено торжественное очищение Марсова поля. В плане, сообщённом муниципалитету, ничего этого нет!»

Это утверждение строилось на жалкой двусмысленности. Все эти чудовищные вещи, как мы видели, содержались в первоначальном плане. Но прошло две недели; устроители празднества, которым очень хотелось протащить парижский муниципалитет или по крайней мере значительную часть его членов вслед за кортежем, сами поняли, что должны изменить свою программу. Это они и сделали, что и позволяло мэру Парижа опровергать жалобы, с которыми Аклок, генеральный командующий национальной гвардией на апрель, обратился от имени всех своих товарищей к генеральному прокурору-синдику Рёдереру.

Несколько дней спустя мэр написал новое письмо, на сей раз адресованное директории департамента, в котором старался извинить муниципалитет за то участие, какое он счёл нужным принять косвенно в замышляемом празднике.

«Когда просители явились в генеральный совет просить его присутствовать на этой церемонии, когда секции выразили то же желание, нельзя было ожидать, что дух головокружения овладеет множеством голов, что интриганы будут обрабатывать умы и что этот праздник станет партийным делом и предметом жалоб...

Генеральный совет не видел ничего, кроме очень простого и очень дозволенного, в подобном празднике. Он обещал на нём присутствовать и даже счёл, что его присутствие есть акт благоразумия и мудрости, что оно способно удержать граждан в должных границах приличия и поддерживать между ними мир и братство».

Более того, прибавлял мэр, дабы отнять всякий предлог у интриганов, было с тех пор решено, что муниципалитет не будет присутствовать на церемонии в полном составе и что даже его члены явятся туда без шарфов, как простые граждане. В этом решении департамент не нашёл никакого неудобства; одно лишь ещё смущало его — объявленное намерение завесить статуи, украшавшие Вандомскую площадь и площадь Людовика XV; но устроители праздника отказались от этой части программы.

Здесь Петион, правдивее, чем в письме к секциям, признавал, что был напечатан и расклеен проект праздника, задевший многих граждан и действительно содержавший вещи, способные их раздражить; но этот проект не должен был быть исполнен, и следовало вернуться к вопросу, который ставился так:

«Могут ли граждане выйти навстречу солдатам Шатовьё, принять их, устроить им угощение, предаться всевозможным увеселениям, выражениям радости и ликования? Я полагаю, что да, если только декрет не прикажет, чтобы ни один гражданин не мог в день их прибытия и во время их пребывания выходить из дому. Я не вижу, каким образом можно было бы помешать ста, двумстам тысячам граждан устремиться им навстречу и оказывать им всяческий приём. Праздник, о котором идёт речь, вовсе не публичный праздник; число граждан здесь ничего не меняет. Публичными праздниками являются лишь те, что устраиваются установленными властями, а здесь ни одна власть в это не вмешивается».

Итак, это были уже не простые частные лица, превозносившие этот праздник: первый магистрат первого города Франции участвовал в этом деле; в объяснительных письмах, которые ничего не объясняли, он развивал странную теорию, столь часто применявшуюся на практике, — узаконивать и разрешать то, чему нельзя помешать. Эти письма заслуживали энергичных ответов, и в них недостатка не было. Андре Шенье подхватил в «Журналь де Пари» эпитет «интриганы», применённый Петионом к хулителям швейцарцев Шатовьё и их друзей.

«Господин Петион, — говорил он, — интриганы — это те, кто приносит себя в жертву интересам партии, чтобы