История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
Анархистские газеты добились, таким образом, своего; они, естественно, должны были отпраздновать свою победу удвоенной яростью. Им надлежало поднести народным страстям, сильно возбуждённым жаркой полемикой последних недель, напиток более едкого вкуса, чем обыкновенно. Они этого не преминули сделать. Вот несколько страниц, которые автор «Отца Дюшена» посвятил прославлению триумфа швейцарцев Шатовьё. По одной этой цитате можно судить, до какого пароксизма бешенства и распущенности дошли уже в ту пору ультрареволюционные газетчики.
«Назло г-же Вето, мы разбили их оковы у неё на глазах, назло ей самой, солдат Шатовьё поведут с триумфом. Мне чудится, я вижу её сквозь жалюзи, как в день праздника Вольтера; вот тогда она зарычит, как тигрица в цепях, оттого что не может упиться нашей кровью.
Вот они, — воскликнет она, — эти жертвы, вырвавшиеся из моей ярости. Напрасно мой верный Блондине[24] в согласии со своим кузеном Буйе подстроил нансийскую бойню, напрасно обещал мне уморить на колесе всех этих швейцарцев, непокорных моей воле, отказавшихся перерезать народ Парижа, этот народ, который я ненавижу и погибели которого я столько раз напрасно клялась.
Вот, чёрт возьми, не сомневайтесь, те милые вещи, что вылетят из глотки г-жи Вето, когда она будет созерцать праздник, который мы готовим швейцарцам Шатовьё; но чтобы она лопнула от досады, нам надо превзойти себя в этот день, чёрт возьми! При старом порядке, когда рождался волчонок, в Париже поднималась суматоха, чёрт возьми. Там были только фонтаны уксуса да конские колбасы. Семейство Вето, которое тогда играло народом, хотя он был его господином, его государем, унижало его сколько могло; но, чёрт возьми, народ взял реванш, теперь наш черёд заставить плясать королей.
Если бы эти храбрые солдаты, а равно французские гвардейцы, не отказались стрелять в народ, нам была бы, чёрт возьми, крышка; Париж был бы разграблен, и г-жа Вето ликовала бы; она ступала бы по пеплу с героем Багателя[25] и с… Полиньяк и считала бы себя на вершине счастья, восклицая: „Здесь был Париж! там было Сент-Антуанское предместье!“ К пикам, чёрт возьми, храбрые санкюлоты, точите их, чтобы истребить аристократов, которые смеют роптать; пусть этот прекрасный день будет последним днём их царства; мы не будем знать покоя, пока не падёт последняя голова аристократа.
Что до этого Дезиля, из которого аристократия хотела сделать героя, то ложно, чёрт возьми, будто его отправили повидаться с Генрихом IV швейцарцы Шатовьё. Это сделали солдаты, которыми он командовал; нельзя, чёрт возьми, много поставить на то, что он сунулся бы к жерлу пушки, если бы предвидел, что к нему поднесут фитиль; впрочем, чёрт возьми, допустив даже, что этот б… имел мужество бравировать смертью, разве это было за дело народа? Нет, чёрт возьми, напротив, за манекен, которого аристократы зовут своим августейшим господином»[26].
VI
По поводу этого праздника в течение месяца столько говорили в клубах и на площадях, столько покрыли стены афишами, на все лады, в двадцати якобинских газетах, деливших между собой благосклонность ультрареволюционеров, так расхвалили швейцарцев Шатовьё, что все хотели видеть то, что было предметом столь чудовищного шума.
Устроители праздника, естественно, выбрали воскресенье; в этот день, и особенно в первые погожие весенние дни, праздные массы всегда очень жадны до зрелища, которое ничего им не должно стоить и рассказ о котором и его происшествия составят предмет всех разговоров в течение недели. Программа в том виде, как мы привели её выше, была полностью изменена. Не было более тех живых картин, которые заранее так возмутили друзей общественного приличия; на сей раз их убрали лишь затем, чтобы они вновь появились, более блестящие и более многочисленные, когда торжество анархии будет вполне обеспечено. Зато, чтобы публика ничего не потеряла, сорок человек, которые должны были нести цепи каторжников, были заменены сорока девами, как говорила новая программа.
В назначенный день друзья и враги якобинцев, праздные и любопытные, молчаливые и огорчённые наблюдатели, пьяные демагоги, горлопаны и крикуны всякого рода назначили друг другу свидание на улицах, по которым должны были пройти триумфаторы, которым назавтра предстояло вновь погрузиться в полнейшую безвестность.
Кортеж собрался около полудня у Бастилии. Его главными остановками были: Ратуша, где к нему присоединились мэр и множество муниципальных чиновников; Опера, занимавшая тогда зал у ворот Сен-Мартен, чей оркестр, помещённый на эстраде, исполнил хор Свободы и национальный рондо; площадь Людовика XV, где в ряды встали несколько депутатов; и наконец Марсово поле — место, избранное для главной церемонии и народных увеселений.
Шествие открывала группа, несшая бюсты Вольтера, Руссо, Франклина и Сиднея. Она состояла, как утверждали, из американцев и англичан — без сомнения, тех самых, которые служили статистами Анахарсису Клоотсу в нелепом представлении, устроенном им у решётки Учредительного собрания[27].
Затем следовали два саркофага, соединённые один с другим лентой, на которой были начертаны слова: «Один Буйе и его сообщники виновны!» На этих саркофагах читались имена национальных гвардейцев или швейцарцев, павших в деле при Нанси. «Мысль великодушная», — говорит г-н Луи Блан[28]. — «Благородное примирение», — восклицает г-н Мишле[29]. Мы же, признаться, гораздо менее восхищаемся этим эпизодом, явно введённым в программу Тальеном и Колло по просьбе Петиона, чтобы сделать воодушевление всеобщим и лишить противников главного довода, который они приводили против триумфа мятежных солдат.
Далее следовала ватага из восьмидесяти трёх санкюлотов, развевавших знамёна, на каждом из которых читалось название одного из департаментов; представленные таким образом, они придавали якобинской церемонии характер национального праздника. Позади этих санкюлотов теснилось множество граждан и гражданок разных секций[30], окаймлённое двумя рядами безоружных национальных гвардейцев, которые, согласно программе, держали в руке пшеничный колос[31]. Эти колосья были не более зрелы для жатвы, чем те, кто их нёс, — для истинной свободы. Праздник, в котором они участвовали, был в самом деле лишь прологом анархии. Здравомыслящие люди заметили это тотчас; слишком поздно признали это многие из тех, кто рукоплескал шествию всех этих идиллий в действии, изобретённых и превозносимых Эберами, Колло и Робеспьерами.
Затем несли Книгу Конституции и Скрижаль декларации прав между двумя рядами граждан-солдат. Этим выставлением