История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
Тем временем петиции покрывались подписями во всех кварталах столицы против частного праздника, публично устраиваемого швейцарцам Шатовьё.
Перед лицом подобных демонстраций, перед лицом колебаний муниципалитета и почти формального противодействия директории департамента заправилы увидели, что надобно ещё раз изменить свой проект.
Вот как они за это взялись.
6 апреля Тальен объявляет в клубе якобинцев, что праздник не сможет состояться ко дню прибытия швейцарцев (9 или 10 апреля), как было объявлено; он одновременно замечает, что праздник, собственно говоря, не праздник швейцарцев Шатовьё, но праздник свободы, по случаю их освобождения. — Тотчас Колло-д’Эрбуа, по условленному паролю, предлагает, для примирения всех мнений, чтобы церемония была окончательно посвящена свободе.
Здесь, в самом начале этой истории, перед нами является бледная и страшная фигура, которая будет господствовать над нею почти до самого конца. Робеспьер сменяет на якобинской трибуне двух людей, которым два года спустя — сближение странное и достопримечательное! — предстояло стать главными заговорщиками 9 термидора; но пока оба второстепенных трибуна клянутся лишь тем, кто есть и ещё долго будет их другом, их вдохновителем, их богом.
С этого первого появления о Робеспьере можно судить: это поистине тип завистливой посредственности, которая старается терзать все репутации, низвергать всех идолов, пока её собственный культ не сможет утвердиться под клики глупой толпы. Праздник занимает его мало: он устраивается не для него, и он даже не является его устроителем; зато его очень занимает Лафайет, которого он в глубине сердца обвиняет в том, что тот на миг похитил у него то, что, как он полагает, должно принадлежать ему одному, — восхищение толпы. В свойственном ему тягучем и напыщенном стиле будущий диктатор обличает как главного виновника противодействия, встречаемого праздником, штаб национальной гвардии: «Гений Лафайета составляет заговор против свободы и солдат Шатовьё; тут нельзя ошибаться, ибо именно Лафайет вводит в заблуждение многих граждан в столице и в департаментах; именно Лафайет был величайшим врагом свободы в Учредительном собрании; именно Лафайет добился декретов, во имя которых были принесены в жертву самые дорогие друзья народа. Следовательно, с ним надо бороться»; и по этому случаю Робеспьер напоминает, что общество уже требовало убрать из общинного дома бюсты Лафайета и Байи и что это пожелание, по-видимому, забыто. О замышляемом празднике он говорит лишь одно слово, чтобы порадоваться ему, поскольку он должен стать «торжеством долго оскорбляемого народа, повергнуть наземь угнетателей добродетели и пролить свет истины на злодеяния тиранов»[15].
IV
Пока в Париже спорили о программе, будущие триумфаторы покинули каторгу в Бресте и малыми переходами продвигались вперёд, чествуемые якобинскими обществами, увенчиваемые цветами, провозглашаемые жертвами свободы[16]. Прибыв в Версаль, они были окружены якобинцами этого города и тем же вечером отведены в театр, где давали трагедию «Брут». Назавтра их привели в зал для игры в мяч — эту колыбель французской свободы; как будто эти сорок солдат могли иметь что-либо общее с людьми, которые 20 июня 1789 года навеки прославили это место!
В здании, соседнем с залом, был приготовлен банкет; Гоншон, заурядный оратор Сент-Антуанского предместья, примчался из Парижа с ватагой санкюлотов, чтобы поздравить героев праздника с освобождением, а их освободителя Колло-д’Эрбуа — с патриотизмом.
После банкета швейцарцы отправились в столицу, куда прибыли в сопровождении многочисленной толпы, заставлявшей встречных частных лиц выходить из экипажей и обнажать головы в честь врагов деспотизма. Швейцарцев немедленно ведут в Национальное собрание, и их защитник просит у председателя разрешения явиться с ними к решётке.
Эта просьба вызывает, как и следовало ожидать, противодействие правой. «Если швейцарцы Шатовьё являются лишь затем, чтобы засвидетельствовать Собранию свою признательность, пусть их примут у решётки и выслушают, — восклицает Жокур, — но пусть их не допускают на заседание; они должны быть лишены этой чести».
Трибуны были заботливо заполнены друзьями Колло и якобинцев; на это предложение они отвечают усиленными криками: «Долой! долой!»
Жокур, не пугаясь перерывов, ставит вопрос совершенно ясно: «Амнистия не есть ни триумф, ни гражданский венец; я хочу верить, что солдаты Шатовьё были введены в заблуждение; но национальная гвардия, но солдаты линейных войск, с которыми они сражались у ворот Нанси, посвятили себя защите закона, и они одни умерли за отечество; когда их смерть почтили публичным трауром, когда этот траур был надет всеми национальными гвардиями Франции, — разве для того это делалось, чтобы год спустя воздавали те же почести тем, под чьими ударами пало столько несчастных жертв закона?» Эти слова вызывают рукоплескания справа, но ропот усиливается слева и на трибунах.
«Да будет позволено, — продолжает Жокур, — да будет позволено военному, который вместе со своим полком был назначен в эту экспедицию, представить вам, что ваше решение может произвести большое впечатление на армию; почести, которые вы воздаёте солдатам Шатовьё, заставят смотреть на них не как на людей, наказанных чрезмерно, но как на невинные жертвы...»
«Да, да», — кричат левая и трибуны. Пока Жокур возвращается на свою скамью, его коллега и друг Гувьон поднимается на трибуну и говорит взволнованным голосом:
«У меня был брат, добрый патриот… всегда готовый пожертвовать собой ради закона; именно во имя закона ему было приказано идти на Нанси с храбрыми национальными гвардейцами. Там он пал, пронзённый пятью ружейными пулями. Я спрашиваю, могу ли я спокойно видеть убийц моего брата...»
«Так выйдите же, сударь!» — нагло кричат ему со скамей левой. При этих словах некоторые зрители рукоплещут; но Собрание почти целиком выражает живейшее негодование. Множество депутатов требуют порицания прервавшему; некоторые даже требуют отправить его в Аббатство.
«Я отношусь, — восклицает Гувьон, — я отношусь со всем заслуженным презрением к трусу, который оказался столь низок...»
«К вопросу!» — вопят друзья якобинцев.
Шудьё имеет наглость подняться и заявить, что это он прервал Гувьона.
Эта грубость, естественно, доставляет ему рукоплескания трибун.
«Несчастный! — холодно возражает Гувьон, — у него, видно, никогда не было брата!» И он покидает Собрание, чтобы более в нём не появляться[17].
Паралитик Кутон сменяет его на трибуне и берёт на себя защиту швейцарцев Шатовьё. Он просит, чтобы Собрание заставило их забыть перенесённые ими муки и почтило в них торжество свободы; он подкрепляет своё рассуждение признанием, которое