История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

«Даже если бы им можно было сделать некоторые упрёки, даже если бы они были введены в заблуждение, нужно быть подлинным рабом старых предрассудков, чтобы желать обесчестить людей, которых закон признал невиновными. Амнистированные солдаты вновь вступили в общее право; следовательно, Собрание должно предоставить им, как и всем, почести заседания».

«В таком случае, — восклицает один из членов правой (де Осси), — я требую, чтобы бюст Дезиля был поставлен на стол»[18].

После сильного волнения, вызванного этими словами, переходят к голосованию по двум вопросам: следует ли допустить швейцарцев к решётке? Следует ли предоставить им почести заседания? Первое принимается единогласно. Что касается второго, председатель, по мнению секретарей, объявляет его решённым утвердительно большинством. Но, пока трибуны рукоплещут, множество членов правой сходят со своих скамей и требуют поименного голосования. Величайший беспорядок царит в Собрании: депутаты обмениваются с одного конца зала на другой оскорбительными словами и угрозами. Наконец председатель, понуждаемый Лакомбом немедленно провести поименное голосование, решается на это. Большинство депутатов отвечают со своих мест «да» или «нет». Гувьон, будучи вызван, не отвечает. «Он оплакивает брата», — восклицает Шерон. «К порядку! к порядку!» — отвечает левая[19].

Поименное голосование даёт следующий результат:

голосовавших — 546; «да» — 281, «нет» — 265 голосов.

Большинством в 8 голосов друзья Колло-д’Эрбуа одержали верх. Вследствие этого председатель объявляет, что солдаты Шатовьё, которым разрешено предстать перед Собранием, будут допущены к почестям заседания.

Трибуны приветствуют свою победу тройными возгласами.

Тотчас сорок швейцарцев появляются у решётки под предводительством своего неофициального защитника Колло-д’Эрбуа. Он благодарит Собрание за амнистию и отчитывается о горячем участии, которое они встретили. «Участие, оказанное им за их патриотизм, — восклицает он, — и, смею сказать, за их невиновность… Пусть же их оковы, разбитые вами, законодатели, будут последними, которыми деспотизм когда-либо скуёт пылких друзей, решительных защитников свободы!»

Левая и зрители рукоплещут; председатель Доризи сухо отвечает:

«Собрание даровало вам амнистию; к этому первому благодеянию оно прибавило позволение предстать у решётки, чтобы принять изъявления вашей признательности. Оно поспешило разбить ваши оковы; пользуйтесь его благодеянием, и да будет оно для вас могучим побуждением к любви к вашим обязанностям и к повиновению законам. Национальное собрание предоставляет вам почести заседания».

Друзья якобинцев, довольные своим торжеством, не подхватывают горькой иронии, заключённой в этой последней фразе, где председатель говорил о долге и уважении к законам людям, столь открыто их поправшим; все довольствуются тем, что неистово рукоплещут сорока швейцарцам в тот миг, когда они вместе со своим защитником занимают места внутри зала. Тотчас начинается шествие сопровождавшего их от Версаля эскорта, ибо вследствие ряда уступок, вырванных у слабости Собрания, оно допускало дефилировать перед собой национальных гвардейцев, батальоны волонтёров и даже депутации народных обществ. Оно теряло таким образом часть своих заседаний, выслушивая речи, где разум, здравый смысл и французский язык подвергались жестоким надругательствам, где ему часто расточались угрозы и оскорбления; у него не хватало даже мужества заставить уважать собственное достоинство, налагая молчание на несвоевременные выходки и буйные вопли этих странных посетителей.

Отряды национальной гвардии Версаля открывают шествие под бой барабанов; затем идут национальные гвардейцы и бывшие французские гвардейцы без оружия, крича во всю глотку: «Да здравствует нация!» За ними следует многочисленный кортеж граждан и гражданок, вооружённых пиками, в красных колпаках, и представителей разных народных обществ Парижа и Версаля.

Гоншон появляется у решётки, держа в руке пику, увенчанную фригийским колпаком. Поклявшись защищать Собрание, свободу и Конституцию, он заканчивает свою речь восклицанием: «Мы сказали бы вам гораздо больше, но мы уже столько кричали „да здравствует свобода“, „да здравствует Конституция“, „да здравствует Национальное собрание“, что охрипли»[20].

Так закончился первый акт комедии, подготовленной якобинцами. Заседание Собрания было закрыто тотчас после шествия. Вечером швейцарцев водили по всему Парижу Колло-д’Эрбуа, их неразлучный покровитель, и представляли преимущественно гражданам Сент-Антуанского предместья. За ними следовало около сотни человек, частью одетых национальными гвардейцами, беспрестанно кричавших: «Да здравствует Шатовьё! Повесить Лафайета и Байи!»[21]

Прибытие швейцарцев в Париж побудило муниципалитет предпринять новые шаги перед департаментом, который ещё не позволял ему опубликовать своё постановление о празднике. Чтобы сломить последнее сопротивление департаментской власти, заправилы приняли предложение, сделанное мимоходом в клубе якобинцев Тальеном и подхваченное Колло-д’Эрбуа. Назначив церемонию на воскресенье 15 апреля, объявили, что её главным предметом будет свобода, а не освобождённые с галер швейцарцы. С другой стороны, чтобы уравновесить влияние протестов, поступавших отовсюду, Петион вновь написал директории, что было бы в тысячу раз опаснее помешать готовящемуся празднику, чем дать ему идти своим естественным и мирным ходом.

Департамент уступил, устав от борьбы, но указал пункт за пунктом, почему и как он уступает. В своём постановлении от 12 апреля он заявлял, что сообщил муниципалитету адресованные ему петиции и предупредил его об опасениях, выраженных множеством граждан. Он напоминал, что по этому предупреждению мэр и его муниципальные чиновники дали ему сведения, способные удовлетворить добрых граждан, доказали ему, что праздник, посвящённый непосредственно свободе, не будет иметь характера публичного торжества, поскольку ни одна установленная власть, ни один войсковой корпус, ни одна часть вооружённой силы не будут присутствовать на нём коллективно; что эти магистраты обещали, сверх того, что ничто не оскорбит ни общественного приличия, ни достоинства граждан свободной нации, ни уважения, должного законам; и что собрание, к которому он даст повод, будет мирным и безоружным. Вследствие этого директория разрешала расклейку письма от 11-го и постановления того же дня, присланных ей мэром; она поручала парижскому муниципалитету продолжать с величайшим вниманием следить за тем, чтобы по случаю собрания, замышляемого на 15-е сего месяца, не произошло ничего, что могло бы оскорбить уважение, должное законам, установленным властям, достоинству и безопасности граждан[22].

Не медля, муниципалитет разослал шестидесяти батальонам и сорока восьми секциям постановление за подписью Петиона, мэра, и Дежоли, секретаря-делопроизводителя, которым определялись меры порядка, необходимые ввиду праздника. «Муниципальный корпус, — говорилось там, — уведомлённый, что множество граждан, довольных тем, что солдаты Шатовьё находятся в стенах Парижа, должно собраться в будущее воскресенье, чтобы предаться чистым чувствам радости и ликования; убеждённый, что никакой знак принуждения не должен подавлять эти благородные излияния; уверенный, что столь же мудро, сколь и нравственно предоставить народ чувству его достоинства; принимая, кроме того, во внимание, что готовящиеся гражданские увеселения не предписаны никакой установленной властью и что собирающиеся граждане могут,