История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Лафайету». — Но мужественный депутат правой не обращает на это внимания и продолжает в следующих выражениях: «Я искал повсюду голос, который имел бы мужество донести о великих опасностях свободы, но повсюду я находил глубочайшее молчание. Нужно было, чтобы этот голос был тем, который поднялся в первом собрании нотаблей против деспотизма, тем голосом, к которому привыкли Европа и Франция, тем голосом, в котором друзья отечества привыкли узнавать акценты свободы. Я требую поэтому, чтобы петиция господина де Лафайета, в которой денонсированы истинные враги общества, была отослана в чрезвычайную комиссию, гораздо менее для суждения о поведении генерала, чем для изучения её самой по себе, и для того, чтобы как можно скорее был сделан доклад о предметах, которые она содержит»[49].

Несколько депутатов требуют слова; многие другие — немедленного голосования; большинство объявляет прения закрытыми. Но шум возобновляется; нужно решить, будет ли предложение Рамона поставлено на голосование до или после предложения Гюаде. Лекуантр захватывает трибуну; декрет заставляет его сойти; в слове отказывают также Карно-младшему. Несколько членов Горы покидают свои места, приближаются к председательскому столу, угрожают председателю голосом и жестами и осмеливаются требовать, чтобы его отправили в Аббатство за то, что он не соблюдал достаточной беспристрастности.

После неистового и продолжительного шума Даверулю удаётся быть услышанным, и он заявляет, что невозможно допустить, чтобы вопрос оставался в том виде, в каком его поставил Гюаде: «Спросят ли военного министра, дал ли он отпуск господину де Лафайету? Нет такого военного закона, который обязывал бы генерала испрашивать разрешение для того, чтобы явиться для совещания либо с министром, либо с королём по вопросам, касающимся выполняемых им функций. Принуждать генералов снабжаться отпускным билетом значило бы стеснять быстроту военных операций. Что же касается права петиции, которое якобы хотят отказать старшим офицерам, почему они не должны им пользоваться, когда все граждане пользуются им без различия?»

Некоторые депутаты требуют прочтения двух приказов по армии, которые Лафайет оставил на столе. Это прочтение декретируется. Согласно первому, генерал напоминал своим войскам, что Конституция запрещает коллективные выступления силе, по существу своему послушной; но он принимал к сведению их конституционные чувства. Вторым, датированным Мобёжем, вечером 26 июня, он объявлял, что отправляется в быструю поездку, чтобы выразить Национальному собранию и королю чувства всякого доброго француза и одновременно просить об удовлетворении различных нужд своей армии.

После этого прочтения прения закрываются. Предложение Гюаде подвергается поимённому голосованию, которое даёт следующий результат:

За предварительный вопрос: 339

За предложение Гюаде: 234

Друзья Лафайета одержали верх с большинством более ста голосов. Правда, это было по предварительному вопросу; но именно поэтому это голосование имело лишь большее значение, поскольку враги генерала были разбиты на том самом поле, которое они избрали с несомненным искусством. Только, как и многие другие однодневные триумфаторы, конституционалисты не сумели воспользоваться своей победой. Им следовало бы не дать противникам времени оправиться от смятения, в которое их повергли появление генерала и голосование, только что санкционировавшее его смелый шаг; им следовало бы немедленно предложить Собранию несколько заранее подготовленных предложений и вырвать их у его энтузиазма. К несчастью, ничего этого не произошло: письмо Лафайета и два его приказа были отосланы в комиссию двенадцати, и заседание было закрыто, не дав правой возможности пожать плоды своей победы.

Лафайет, выйдя из Собрания, направился в Тюильри. На дворе Фельянов он стал предметом овации со стороны многочисленных национальных гвардейцев, предложивших сопровождать его. Некоторые, чтобы добраться до дверцы, где они надеялись пожать ему руку, бросались чуть ли не под колёса его экипажа.

Печальное действие человеческой слабости! Восторг, проявившийся у ворот замка, внушил больше недоверия, чем надежды тем, кому генерал так смело предлагал свою поддержку. Приём, оказанный ему, был довольно холоден; благодарности Людовика XVI были вежливы, но без сердечности. После нескольких минут довольно банального разговора Лафайет счёл нужным удалиться; его не удерживали. В тот момент, когда дверь за ним закрылась, мадам Елизавета воскликнула: «Надо забыть прошлое и броситься с доверием в объятия единственного человека, который может спасти короля и его семью». На что королева ответила: «Лучше погибнуть, чем быть спасённым Лафайетом и конституционалистами»[50].

Пока в Тюильри колебались принять последнюю доску спасения, в Якобинском клубе перед общей опасностью исчезали все оттенки партий. На страхи Шабо Бриссо отвечал решительно: «Лавры ещё не увенчали голову нового Кромвеля. У Собрания хватит мужества наказать дерзость господина де Лафайета, и я лично берусь доказать на трибуне Национального собрания, что этот герой двух миров виновен в государственной измене. Это не петиция, а приказ он представил Собранию; господин де Лафайет и те, кто с ним заодно, сильны лишь нашими раздорами. Так объединимся же!»

Должно быть, опасность казалась очень серьёзной, раз именно самый ожесточённый противник Бриссо и жирондистов, Робеспьер, подхватил этот призыв к примирению, поздравив Гюаде с его утренней речью, а Бриссо — с той, которую он только что произнёс в клубе. Но если Робеспьер на мгновение отрёкся таким образом от одной из своих ненавистей, он находил по крайней мере случай удовлетворить другую, которая была ему почти столь же дорога. Воздав хвалу своим союзникам на данный момент, он восклицает: «Я перехожу теперь к порядку дня, к врагу отечества, к Лафайету. Собрание должно поразить этого генерала обвинительным декретом; нужно, чтобы все истинные друзья свободы объединились для его требования, чтобы этот изменник был осуждён общественным мнением прежде, чем будет судим высшим национальным судом».

Всё собрание единодушно аплодирует речи Робеспьера и предаёт проклятию материнского общества и всех союзных обществ дерзновенного, который осмелился объявить им войну и объявить её вновь[51].

Прибытие Лафайета застало врасплох как его друзей, так и врагов. Конституционалисты, которые взывали к нему, не знали, что предложить ему, когда он оказался в их распоряжении; ничего не было готово, никакой план не был согласован, никакой проект не был продуман для представившегося случая. Шаг генерала был рыцарским по намерению, неосторожным по существу; но нужно было по крайней мере, чтобы он не остался совершенно бесплодным. Решили поэтому воспользоваться случаем, представившимся в виде смотра одного из легионов национальной гвардии, который Людовик XVI должен был произвести 29-го. Этот легион был как раз тем, которым командовал Аклок, один из самых решительных офицеров среди конституционалистов. К несчастью, интриги, кипевшие вокруг короля и королевы, сталкивались в таком множестве, полицейский и доносительский круг, их окружавший, был так сужен, что всякий план становился известен, как только составлялся. Было