История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
И он продолжает:
«Народные общества — это политическое чудовище, которое не может существовать при хорошем правлении. Именно в их среде некоторые мятежники, под маской патриотизма, вводят в заблуждение толпу. Именно там можно услышать, что успехи наших генералов следует опасаться больше, чем их неудач, чтобы они не вернулись со своими победоносными легионами для восстановления порядка во Франции».
Здесь Дельфо снова останавливают. Трибуны и Гора не могут долее терпеть, чтобы перед Собранием осмеливались обвинять, так сказать, трижды святое общество Друзей Конституции и его дочерние общества.
Порядок дня требуют с такой силой, что председатель вынужден поставить его на голосование. После двух сомнительных попыток он принимается. Дельфо сходит с трибуны, и зрители аплодируют его поражению. «Эти иронические аплодисменты, — говорит оратору один из его друзей, — чествуют вас столь же, сколь их свист». — «Если мужество говорить правду оплачивается столь непристойным ропотом, что мы здесь делаем?» — добавляет Матьё Дюма[36].
Но едва шум, вызванный этими инцидентами, утихает, как происходит сцена иного рода. Объявляют о депутации из предместья Сент-Антуан, и читают письмо, которое оратор этой депутации только что написал председателю:
«Господин председатель,
Общественная сила столицы приведена в движение; причину этого следует искать в мнимом волнении предместий. Те, кто хотел бы, чтобы спокойствие было нарушено, — это те самые, кто распространяет тревожные слухи; сегодня утром в предместье Сен-Марсо узнали этих людей, которые громче всех кричат против событий 20-го, сами подстрекая народ; они встретили лишь презрение. Секция Двадцати-Сотни, законно созванная, назначила двадцать комиссаров, чтобы доложить о фактах Национальному собранию. Они ждут, они добиваются чести быть допущенными. Когда их выслушают, истинные подстрекатели, быть может, раскаются в том, что подвергли опасности спасение отечества.
С уважением, господин председатель, ваши покорнейшие и послушнейшие слуги.
Подписано: ГОНШОН, выразитель депутации[37].
Париж, 25 июня 1792 года, четвёртого года свободы».
Если Сантер был самой влиятельной личностью предместья Сент-Антуан, то Гоншон, храбрый Гоншон, как его прозвали, был самым громкоголосым его глашатаем[38]. Он уже не раз являлся извещать Собрание о грозных требованиях парижской черни. Речь, которую в тот день доверили лёгким официального оратора предместья, была лишь лживым заявлением о мире, призванным замаскировать военные приготовления.
Довольно неуклюжая защита 20 июня, беспорядочное нагромождение звонких и напыщенных тирад, парафраз письма Сантера, эта речь заканчивалась уверением, что в предместье всё спокойно, что рабочие, занятые в своих мастерских, огорчены лишь тем, что против них пришлось применить оружие их братьям по оружию из других батальонов, с которыми они страстно желали жить в добром согласии.
Эти сведения о спокойствии в Париже были точны; они были подтверждены письмами министра внутренних дел, генерального прокурора-синдика и мэра. В течение сорока восьми часов виновники 20 июня поняли, что в данный момент их противники готовы дать им отпор; они решили поэтому играть роль миротворцев, пока не получат основательной надежды поднять большинство парижских секций; но, чтобы наверняка преуспеть в этом последнем предприятии, нужно было подготовиться к нему заблаговременно.
XI
Реакция против эксцессов 20 июня всё усиливалась; многие депутаты поспешили сообщить своим департаментам о возмутительных фактах, свидетелями которых они были; несколько из них имели мужество опубликовать свои письма[39].
Некоторые секции, которые были увлечены принять участие в сборище и вторжении в Тюильри, пытались извинить своё поведение по этому случаю[40].
В самом генеральном совете коммуны многие члены громко высказывали энергичные жалобы на поведение мэра и на скандальное нарушение закона. Свод этих жалоб был изложен в речи, произнесённой Кахье, одним из самых мужественных членов этого совета.
«Закон, — говорил Кахье, — был нарушен самым скандальным образом командиром батальона Сантером, который, без предварительной реквизиции, осмелился пройти по улицам Парижа во главе сборища в двадцать тысяч вооружённых человек;
Нарушен национальными гвардейцами, которые, без предварительной реквизиции, появились в сборище со своим оружием и тащили за собой пушки;
Нарушен толпой людей всякого возраста, всякого пола, которые проникли в жилище наследственного представителя нации и принудили его надеть красный колпак, колпак, опозоренный мятежниками;
Нарушен прокурором коммуны, мэром, которые, пренебрегая законами, касающимися их служения, не позаботились потребовать необходимых мер для рассеяния этого сборища;
Нарушен главным командиром, которому все военные и полицейские законы предписывали силой отразить нападение на вверенный ему пост;
Нарушен, наконец, всеми членами муниципального совета, которые предоставили исход этого опасного дня заранее согласованному с некоторыми из них распределению ролей».
Вследствие этого Кахье требовал, чтобы генеральный совет постановил:
Что он не одобряет поведение, проявленное, начиная со своего постановления от 16-го и до 20-го числа включительно, мэром, прокурором коммуны и администраторами полиции; что он также не одобряет постановление, принятое утром 20-го муниципальным советом;
Что он доносит об этом постановлении и о поведении мэра, прокурора коммуны и администраторов полиции директории департамента».
Кахье[41] закончил свою обвинительную речь предложением, чтобы постановление, которое генеральный совет должен был принять за или против его предложений, было напечатано, расклеено, роздано сорока восьми секциям, восьмидесяти двум департаментам, директории департамента Парижа, министру внутренних дел и Национальному собранию. Генеральный совет коммуны был, таким образом, призван определённо высказаться, но он поколебался последовать за мужественным оратором до конца его предложения и ограничился тем, что распорядился о напечатании его и постановке на повестку дня сорока восьми секций. Это было моральным осуждением виновников и соучастников событий 20 июня[42]. Тем временем два бывших учредителя, Дюпон (де Немур) и Гийом, составили, напечатали в «Journal de Paris», сдали на хранение всем нотариусам столицы и разослали всем своим бывшим коллегам энергичнейшую петицию против эксцессов 20 июня[43]. Она за несколько дней покрылась подписями.
Департаменты также прислали многочисленные адреса; все они выражали одинаковое отвращение к событиям, только что происшедшим в Тюильри, одинаковое желание объединиться со здоровой частью Парижа, чтобы свести на нет якобинскую фракцию. Чтобы не подвергаться постоянным повторениям, мы ограничимся цитированием адреса директории департамента Соммы, потому что он сыграл особую роль в длительной полемике, возникшей по поводу июньских событий и их последствий. Он был такого содержания:
«Выписка из реестра постановлений директории департамента Соммы.
22 июня 1792 года, одиннадцать часов утра.
Сего дня директория, собравшись в чрезвычайном порядке, будучи извещена о том, что 20-го сего месяца значительное число лиц, вооружённых пиками и