История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
В Суассоне администрация департамента Эны умоляла генерала отказаться от своего замысла, будучи убеждена, как и Лукнер, что он погибнет в борьбе с якобинцами. Лафайет не захотел ничего слушать, он продолжил свой быстрый путь в Париж, куда прибыл 28 июня. Он остановился у своего ближайшего друга, председателя директории департамента, герцога де Ларошфуко, затем, даже не дав себе времени отдохнуть, направился в зал Манежа.
Собрание обсуждало закон о гражданском состоянии, когда председатель объявляет, что ему только что передали письмо такого содержания:
«Господин председатель,
Имею честь просить вас испросить у Национального собрания разрешение явиться к его барьеру и принести ему дань моего уважения.
ЛАФАЙЕТ».
Несколько депутатов требуют, чтобы генерал был немедленно допущен; сама левая разделяет это желание. «Так как, — говорит Инар, — лишь самые неотложные причины могли побудить генерала покинуть свою армию, я требую, чтобы его выслушали немедленно».
Лафайет появляется у барьера. Депутаты правой и галерёк приветствуют его с восторгом, но трибуны и левая хранят самое мрачное молчание[46]. «Господин председатель, — восклицает Лекуант-Пюирaво, — напомните декрет, запрещающий аплодисменты». — «Но, — возражают ему, — тот же декрет запрещает и ропот». Молчание восстанавливается, и Лафайет получает слово.
Объяснив, как его отсутствие нисколько не вредит положению французских армий, он излагает причины, приведшие его к барьеру Собрания. Говорили, что письмо, которое он написал 16-го, не принадлежит ему; ему ставили в упрёк, что он продиктовал его среди лагеря; он пришёл один, чтобы признать своё письмо, вне почётной защиты любви своих войск. Но это лишь одна из его причин; главная — 20 июня: «Насилия, совершённые в Тюильри, — добавляет он, — возбудили негодование и тревогу всех добрых граждан и особенно армии. В той, которой я командую, офицеры, унтер-офицеры и солдаты едины. Я получил от различных корпусов адреса, полные их любви к Конституции, уважения к установленным ею властям и патриотической ненависти к мятежникам. Эти адреса я задержал приказом, копию которого оставляю на этом столе, но вы увидите, что я взял на себя обязательство прийти один выразить вам чувства всех. Я не могу не одобрить побуждений, которые их одушевляют. Уже в моей армии спрашивают, действительно ли мы защищаем дело свободы и Конституции.
Господа, как гражданин имею честь говорить с вами. Настало время оградить Конституцию от покушений, которые все партии стараются на неё совершить, обеспечить свободу Национального собрания, свободу короля, его независимость, его достоинство… Я умоляю Национальное собрание предписать, чтобы зачинщики преступлений и насилий, совершённых 20 июня в Тюильри, были преследуемы и наказаны как государственные преступники, чтобы уничтожить секту, которая посягает на суверенитет, тиранит граждан и чьи публичные прения не оставляют никакого сомнения относительно чудовищности замыслов тех, кто ею руководит. Осмеливаюсь, наконец, умолять вас, от своего имени и от имени всех честных людей королевства...» — На другом конце зала раздаются ропот[47]. — «Осмеливаюсь умолять вас принять действительные меры для внушения уважения к установленным властям, в особенности к вашей и к власти короля, и дать армии уверенность, что Конституция не потерпит никакого ущерба внутри страны, пока храбрые французы проливают свою кровь на защиту границ».
Весьма значительная часть[48] депутатов и зрителей на галёрках выражают живое одобрение. «Сударь, — отвечает председатель — Жирарден, — Национальное собрание поклялось поддерживать Конституцию; верное своей клятве, оно сумеет оградить её от всех покушений. Оно рассмотрит вашу петицию и дарует вам почести заседания».
Лафайет садится на скамьи, соседние с трибуной.
«Не сюда, — восклицает Керсен, — господин Лафайет должен быть на месте, предназначенном для петиционеров».
Конституционалисты ропщут, но их друг покидает их и скромно занимает отведённое ему место.
Несколько депутатов требуют отсылки петиции генерала в комиссию двенадцати. Но Гюаде просит слова; правая хочет отказать ему; Собрание опрашивается, результат остаётся сомнительным; пылкий южанин бросается на трибуну и начинает словами, полными горькой и пронзительной иронии: «Когда мне возвестили о присутствии господина де Лафайета, у меня явилась весьма утешительная мысль. Итак, сказал я себе, нам больше нечего опасаться внешних врагов, значит, австрийцы разбиты!.. Эта иллюзия длилась недолго; враги наши всё те же, внешнее положение наше не изменилось; однако генерал одной из наших армий в Париже!.. Господин де Лафайет берёт на себя роль представителя своей армии и честных людей; где же эти честные люди? Эта армия, как могла она совещаться?.. Господин Лафайет сам нарушает Конституцию, когда становится выразителем честных людей, не давших ему поручения; он нарушает её, когда покидает свой пост без отпуска министра». Сказав это, Гюаде требует: 1-е, чтобы военный министр сообщил Собранию, дал ли он, да или нет, отпуск господину де Лафайету; 2-е, чтобы чрезвычайная комиссия двенадцати представила доклад по вопросу о том, имеют ли генералы, находящиеся при исполнении своих обязанностей, право подавать петиции.
Рамон, взявший на себя ответ на нападки жирондистского депутата, пытается с некоторым замешательством найти конституционное объяснение поведению генерала-петиционера. Но вскоре взрывы хохота крайней левой дают ему понять, что он заблуждается; он внезапно покидает область смутных теорий и, отказываясь оставаться в оборонительном положении, в котором чувствует себя неловко, идёт прямо на противников и атакует их в самом уязвимом месте. «Восемь дней назад вооружённая толпа требовала предстать перед вами. Положительные законы этому препятствовали; обнародование, сделанное накануне департаментом, напоминало этот закон и требовало его исполнения… Вы не обратили внимания ни на что и допустили в свою среду вооружённых людей… Сегодня снова призывают конституцию и законы. Против кого? Против господина де Лафайета, чья жизнь есть непрерывная цепь борьбы против деспотизма всякого рода, который дал нации в залог своё состояние, всю свою жизнь...» — Его грубо прерывают. — «Окажите отечеству такие же услуги, — восклицает оратор, — и тогда говорите!» — Затем он продолжает свой параллель между толпой, которая выдавала себя за представительство суверенного народа, говорившую исключительно от его имени, и господином де Лафайетом, который для Америки, как и для Европы, является знаменем революции… старшим сыном французской свободы.
Член левой бросает оратору сардоническое замечание: «Я спрашиваю господина Рамона, произносит ли он надгробную речь господину