Время, вперед! - Артём Март

И только брат всегда хотел лишь одного — защитить его.

Шаги за спиной заставили его открыть глаза. Савельев стоял рядом, заложив руки за спину.

— Зачем? — выдавил Саша. — Зачем вы это сделали?

Савельев хмыкнул. Невесело, но и без злости.

— Сломленный человек всегда сговорчивее того, в ком ещё остался крепкий стержень, — сказал он. — Сегодня ты помог мне сломать Каримова. Я тебе за это благодарен.

— Вы лицемер, — прошептал Саша не сразу. — Все говорят, что вы принципиальный офицер. А вы…

— А я служу Советскому Союзу, — перебил его Савельев. — Мои принципы просты: защищай Родину, делай свою работу на совесть и помни, что цель в деле защиты Родины оправдывает средства. Эти принципы я не нарушаю. Никогда.

Он замолчал, глядя куда-то поверх Сашиного плеча. Потом вдруг добавил, уже тише, почти безразлично:

— Благодарю за службу, старший сержант Селихов. Вы свободны.

И Савельев ушёл. Ушёл не оглянувшись. Саша смотрел ему вслед, пока его фигура не исчезла за пределами двора.

Потом Саша опустился на корточки, запустил пальцы в волосы и вновь почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Слёзы эти были не от боли. От бессилия. От понимания, что он был инструментом в чужих руках.

И что только один человек никогда не пытался его использовать.

И этот человек сейчас лежал без сознания в чужой сакле, истекая кровью. Из-за него. Из-за Саши.

* * *

Я открыл глаза в темноте.

Боль пришла не сразу — сначала вернулся слух. Где-то за стеной тонко, почти неслышно пел ветер.

Пахло глиной, старой шерстью и застоявшимся дымом. Потом в боку проснулась она — боль. Боль тупая, глубокая, как раскалённый прут, медленно проворачивающийся под рёбрами. Я задышал через нос, не двигаясь, и подождал, пока она уляжется.

Она не улеглась. Просто стала тише и как-то привычнее.

Я лежал на спине, на чём-то жёстком, укрытый до пояса чьей-то курткой. Под головой — свёрнутая плащ-палатка.

Раненый бок плотно стягивала повязка. Я не помнил, как оказался здесь. В памяти всё смешалось: крики, пыль, выстрел, лицо Саши, перекошенное страхом, и слова, которые я не успел договорить.

Вокруг стояла тишина. Такая, какой, казалось, я не слышал никогда. Ни кашля, ни шагов, ни далёкого собачьего лая. Даже ветер шумел как-то иначе — он просто трогал стены и вновь отступал.

Я приподнялся на локте.

Тело отозвалось болью, но не такой страшной, как я ждал. Пальцы нащупали край кителя, лежавшего рядом. Я накинул его на плечи, встал. Голова закружилась, перед глазами поплыли серые пятна. Я переждал несколько секунд, держась за стену, и пошёл к выходу.

Сакля была пустой. Не просто покинутой — именно пустой. Как будто отсюда не уходили, как будто здесь… просто исчезали.

Я с трудом открыл дверь и вышел наружу.

Сумерки встретили меня холодом и безмолвием.

Кишлак лежал передо мной, расползаясь в сером мареве. Ни огней, ни фигур, ни голосов. Я стоял и смотрел, как мрачные сумеречные тени окутывают пыльные улицы, и не мог понять, что произошло. Люди не могли уйти просто так. Даже не уйти, нет. Просто исчезнуть.

Я сделал несколько шагов. Потом ещё. Звук моих сапог по сухой земле казался чужим, слишком громким в этой мёртвой тишине. Я шёл мимо домов, заглядывая в распахнутые калитки. Пусто. Всюду пусто.

В какой-то момент я заметил огонёк. Далеко, на окраине, у старой чайханы. Маленькая точка, подрагивающая в сумерках. Я пошёл туда.

Тело слушалось плохо.

Каждый шаг отдавался в боку короткой вспышкой боли. Я стискивал зубы и шёл дальше. Голова была тяжёлой, мысли вязкими, как кисель. Я не понимал, что происходит, и от этого внутри разрасталась глухая, тянущаяся настороженность. Это было похоже на сон. Но слишком уж отчётливо пахло пылью, слишком уж остро колола боль под рёбрами.

У костра я заметил то, что показалось сначала совершенно чуждым этому месту. Я заметил там человека.

Человек сидел у костра спиной ко мне, закутанный в плащ-палатку. Капюшон был надвинут низко, лица не разглядеть. Пламя почти не давало света, только редкие язычки лизали обугленные ветки. Я остановился метрах в десяти.

— Эй! — позвал я.

Человек не обернулся.

Я подошёл ближе, обходя костёр по дуге.

— Эй, слышишь меня?

Он не шевелился. Тогда я шагнул прямо к нему, и в этот момент он поднял голову. Медленно стянул капюшон.

И я увидел своё лицо.

Старое. Изрезанное морщинами. С седыми висками и запавшими глазами. Это был я — такой, каким я был перед смертью, перед тем как очутился в этом молодом теле, в этом времени. Я смотрел на себя и не верил тому, что вижу.

— Привет, Паша, — сказал он.

Голос был хриплым, усталым, но я узнал бы его из тысячи. Это был Саша.

— Саша? — выдохнул я.

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни тепла, ни злобы. Только что-то тяжёлое, как кусок свинца.

— Хорошо, что ты пришёл, — проговорил он негромко. — Я думал, не дождусь.

Я нахмурился.

— Как тебе это? — сказал он, опустив взгляд к костру и принявшись шевелить в нём угли палкой.

— Что, «это»? — не понял я.

— Вот это, — он окинул всё вокруг взмахом руки. — Как тебе?

Я молчал.

— Ты переписал целый мир, чтобы спасти меня, брат, — проговорил он и снова глянул на меня. — Зачем?

Я молчал.

— Мёртвые должны оставаться мёртвыми, — продолжал он. — Иначе всё поменяется. Теперь всё поменялось.

— Тебя не существует, — сказал я. Слова вышли сухими, а тон холодным. — Всё это дурной сон.

— Нет, я существую, — он покачал головой. — Я жив. Из-за тебя.

Я не нашёлся с ответом. Он поднял руку, провёл ладонью по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что она будто бы в миг передалась и мне. Я почувствовал, как плечи, руки, ноги — всё тяжелеет ещё сильнее.

— Ты нёс это бремя всю жизнь, — сказал он. — Нёс с самой моей смерти. Скажи, зачем ты переложил этот груз на мои плечи?

— Ты всего лишь сон, — повторил я, но уже увереннее.

Он опустил глаза. Пламя костра дрогнуло, по земле заметались тени.

— Так вот зачем всё это было нужно, — произнёс он почти шёпотом.

— Что?

— Ты всю жизнь горевал по брату, погибшему молодым. Скажи, ты начал всё заново, чтобы переложить эту ношу на мои плечи?

Я молчал. Он тоже. Тишина стала густой, вязкой, как смола.

— Может, и нет, —