Время, вперед! - Артём Март

— Зачем? — голос Саши прорывался сквозь пелену. — Зачем ты полез? Скажи мне! Зачем ты туда полез⁈

Я сфокусировал на нем взгляд. Его лицо было мокрым от пота и слез, которых он сам не замечал. Губы его дрожали. Он был напуган до смерти, и от этого злился еще сильнее.

— Так было надо, — прошептал я.

— Надо⁈ — он почти закричал. — Подставляться под пули ради предателя⁈ Ты хоть понимаешь, что он враг⁈ Что он убивал наших⁈ Что он нас с тобой в списки какие-то записывал⁈

— Они с Грейвзом должны жить, — я сжал его плечо, вложив в это движение последние силы. — Они нужны. Только так мы защитим… всех…

Слово «всех» вышло почти беззвучным.

Я видел, как по Сашиному лицу пробежала тень непонимания, как он открыл рот, чтобы возразить, но не успел.

Темнота подступила со всех сторон, мягкая и совсем глухая. И я провалился в нее, как в черный колодец.

* * *

Саша сидел у изголовья ложа, куда уложили его раненого брата и сжимал в ладонях край пропитанной кровью тряпки.

Он не помнил, откуда взял её. Наверное, кто-то из десантников сунул, чтобы вытереть руки. Он не чувствовал ни холода, ни усталости, только глухую пустоту в груди, которая с каждым вдохом брата становилась то шире, то уже.

Пашу положили в сакле у старого Абдуллахада, который сам вызвался освободить переднюю комнату. Старик стоял у входа, мял в руках старый паколь и беззвучно шевелил губами. Может, молился. Может, просто шептал что-то своё. Саша не вслушивался в его слова.

Рядом суетились Громила и Горохов. Они ругались по пустякам, то и дело срываясь на шипение:

— Да че ты творишь⁈ — рычал Горохов, отпихивая руку Громилы. — Сильней! Сильней прижимай! Видишь⁈ Еще сочится!

— Вижу! Я и говорю, надо выше держать, чтоб кровь не залила! — огрызался Громила, и его широкая спина закрывала от Саши почти всё изголовье.

Фокс стоял у стены и походил на тощего, высокого мертвеца — настолько он был бледен. Его глаза были прикованы к лицу Паши.

Стоун сидел на корточках у порога. Искандаров говорил с фельдшером вполголоса, но так, что обрывки всё равно долетали до Саши.

— Сделайте, что сможете, — сказал майор.

— Так точно, товарищ майор, — ответил фельдшер. — Но по-хорошему, его бы в госпиталь. Ранение не из лёгких.

Саша поднял голову.

Фельдшер, старший сержант с усталым, землистым лицом, уже разложил на куске чистой марли свои нехитрые инструменты. Йод, бинт, жгут, пара зажимов. Он осмотрел рану ещё раз, молча, не меняясь в лице, и отступил к табурету, на котором стоял таз с мутной водой.

— Скажи что-нибудь, — потребовал Горохов, глядя на фельдшера.

Тот помолчал, вытирая руки о штаны, и заговорил коротко, по-военному:

— Рана огнестрельная, касательная. Пуля, судя по входному отверстию, прошла вдоль рёбер. И засела где-то внутри. Внутреннего кровотечения, скорее всего, нет, а потому, возможно, органы не задеты. Но черт его знает. Чтобы понять точно, что с ним, нужно хорошее оборудование.

Горохов с Громилой мрачно переглянулись.

— Сейчас он стабилен, — продолжал фельдшер, — но, сами понимаете, в полевых условиях точную картину оценить сложно.

— Он жить-то будет? — спросил Громила, и голос его дрогнул.

— Чем быстрее нас заберут, тем больше шансов, — ответил фельдшер. — А сейчас ему нужен покой. И не мешайте ему дышать.

Саша снова посмотрел на брата.

Тот лежал на спине, голова запрокинута, рот приоткрыт.

Дышал он натужно — вдох, выдох. Медленно, неровно, с едва заметным хрипом.

Лицо его было серым, под глазами залегли тёмные круги. Однако оно казалось Саше на удивление спокойным. Да настолько, будто Паша даже не приходя в сознание, был уверен, что выживет. Или что погибнет к концу дня.

Саша подумал, что никогда ещё не видел брата таким. Даже после плена, после боя, после всего, что они пережили, Паша всегда держался кремнем. А сейчас он лежал, как обычный человек. Как человек, который может умереть.

От этой мысли Саше стало дурно.

Он вдруг вскочил, отбросил тряпку и двинулся к выходу. Никто его не остановил. Только Горохов проводил Сашу хмурым взглядом. Саша выскочил во двор, на холодный утренний воздух, и остановился, жадно глотая эту сырость.

Голова кружилась.

Он знал, что нужно идти к дому лекаря. Отравленная миска всё ещё лежала где-то там, среди объедков и грязной посуды.

Если её найдут, если кто-то сунет в неё хлеб или додумается доесть похлёбку, случится беда. Ещё одна беда, которую не удастся исправить. И тогда уже никто не скажет, что Саша «ничего не сделал».

Он быстрым шагом пересёк двор и вышел на тяжелую от сырой пыли улицу. У выхода его догнал Стоун. Саша вздрогнул.

— Куда собрался? — спросил американец. Он произнес это мягко, но в его голосе прозвучала настороженность.

— Миска, — выдохнул Саша, не оборачиваясь. — Я оставил там миску.

— И что?

— В ней яд. Если в нее кто-нибудь залезет… Или… Или повар плохо помоет, то…

Стоун не дал договорить:

— Я знаю. Идём.

Саша замер. Он ожидал расспросов, обвинений, может быть, презрения. Но Стоун просто шагнул рядом и пошёл к дому лекаря. Саша догнал его.

— Я виноват, — сказал он вдруг, и слова эти вырвались сами. — Если бы я не слушал Каримова, если бы не задумал эту дрянь, Паш… Брату не пришлось бы останавливать меня. И… и он не угодил бы под пулю…

— Глупости, — отрезал Стоун. — Если бы он не остановил того мальчишку, Каримов был бы мертв.

— И плевать, — Саша мотнул головой, — пускай сдохнут! И он! И этот его америкос!

Стоун вздохнул, не замедляя шага.

— Тогда всех пограничников до единого отправят под суд. А еще…

— Что?..

— А еще, не исключено, что в будущем появятся такие же предатели, как Каримов. Селихов хотел это предотвратить. Хотел… Хотел, чтобы у КГБ были шансы закончить всю эту игру с «Зеркалом».

— Мне плевать, — покачал Саша головой. — Плевать и на Каримова, и на «Зеркало». Мой брат умирает, понимаешь? Он лежит там и…

— Прапорщик Селихов крепче, чем ты думаешь, — улыбнулся Стоун.

Саша, увидев эту улыбку, даже шаг замедлил.

— В этом весь он, — продолжил Стоун уже тише. — Если надо — будет выживать. Если надо, пойдет за братом в чертов ад. А если надо… Если надо… То вот…

Саша не ответил ему. Он не знал, что сказать.

Один или полтора квартала они прошли молча. Камешки хрустели под сапогами. В тяжелой от сырости, пластичной, как глина, пыли оставались отчетливые следы.