Время, вперед! - Артём Март

— Умер? — переспросил я холодно.

Он не ответил.

Вместо этого из теней, из переулков, из-за дувалов начали выходить люди.

Громила. Стоун. Горохов. Фокс. Хаджи. Надир. Они шли медленно, как во сне, и лица их были серыми, как у мертвецов.

На меня смотрели их пустые, чёрные глазницы. Сквозь рваную советскую форму и пуштунскую одежду проглядывали их тела — серые, сухие. Неживые.

Проглядывали старые, не зажившие огнестрельные и осколочные раны. Проглядывали кости переломов и следы голодного истощения.

Я отступил на шаг, но они всё приближались, обступая меня полукругом. Их губы шевелились, и я слышал шёпот, сливающийся в один гул:

— Ты не спас нас.

— Ты сделал недостаточно.

— Ты виноват.

— Ты виноват.

Я попятился, но ноги не слушались. Громила протянул ко мне руку, и я увидел на ней кровь.

Надир смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ничего человеческого. Лишь две пустые дыры глядели на меня в немом укоре.

Саша стоял за их спинами и молчал, а потом снова заговорил, но я уже не разбирал слов. Гул рос, давил на голову, и в какой-то момент я просто закрыл уши, чтобы его не слышать.

И проснулся.

Я резко вскинул руку и вцепился в чьё-то запястье. Человек отшатнулся, что-то упало на пол, звякнуло.

Я дышал хрипло, как загнанный зверь, и не сразу понял, где нахожусь.

Вокруг вмиг появились лица. И эти лица были живыми. А ещё — взволнованными.

Громила, Фокс, Горохов, Стоун. Саша. Они смотрели на меня, и в их глазах был не укор, а тревога. Фельдшер выдернул руку из моей хватки и отступил на шаг.

— Товарищ прапорщик, — позвал он. — Товарищ прапорщик! Всё хорошо. Свои. Вы в порядке.

Я хотел что-то сказать, но боль в боку вспыхнула с новой силой, и мир снова поплыл. Последнее, что я увидел, — Сашу, который подался ко мне, белый как полотно.

А потом снова наступила темнота. Только на этот раз пустая. Без снов. Без мёртвых. Без вины.

* * *

Сначала был звук. Тихий, далёкий, как будто из-под воды.

Женский голос.

Он звал: «Саша… Саша…». Я слышал его сквозь гул вертолётных лопастей, сквозь обрывки чужих фраз, сквозь лязг железа и чей-то строгий голос, отдающий приказы. Женский голос был мягким, настойчивым, и я поплыл к нему, как к свету в конце тёмного коридора.

— Наташа? — спросил я с надеждой.

Голос мне не ответил.

А потом пришёл свет.

Яркий, резкий, бьющий прямо в глаза. Я зажмурился, но веки были тяжёлыми и какими-то непослушными.

Я открыл их снова, медленно, и увидел белый потолок. Белый, как снег на вершинах, как бинты, как больничный халат.

Пахло карболкой, спиртом и чем-то сухим, аптечным. Запах этот был мне непривычным и оттого казался странным.

Не сразу я понял, что лежу на спине, на жёсткой кровати с панцирной сеткой.

Грудь плотно стягивала повязка. Левая рука ныла, но не от раны, а от неудобного положения.

В боку, где засела пуля, пульсировала тупая, знакомая боль. Уже не огненная, а глубокая, тягучая, как будто туда зашили кусок раскалённого свинца. Я попытался пошевелиться, и боль тут же отозвалась короткой вспышкой.

Я замер.

В палате было тихо, но не беззвучно.

Где-то справа слышался приглушённый смех. Я скосил глаза и увидел две фигуры в серых халатах и белых косынках.

Это были медсёстры. Одна сидела у стола, перебирала какие-то склянки, другая стояла у окна, опершись на подоконник, и что-то рассказывала первой.

До меня долетали обрывки:

— А он говорит: «Красавица, у меня голова болит, а вы меня в ногу перевязываете!» А сам улыбается, лоб перевязан, а глаза блестят, как у кота.

Вторая прыснула.

— Ну и что ты?

— А что я? Сказала, что голова ему, видимо, не нужна, а вот нога ещё пригодится. И ушла.

Обе рассмеялись. Смех был лёгкий, молодой, и он резанул по моему восприятию, как слишком яркий свет.

Я не сразу понял, что это не сон. Потом моргнул, и мир обрёл чёткость: белые стены, железные койки, капельницы, тумбочки, окна с мутными стёклами.

Это был госпиталь.

Я снова попытался приподняться, но боль в боку скрутила меня, и я со стоном опустился на подушку. Звук получился глухим, но его услышали.

— Э, девчат! — услышал я мужской басовитый, но моложавый голос. — Тут, видать, ваш недостреленный проснулся!

— Кто? Этот? — раздался другой мужской голос. — «Красавчик» ихний? Тьфу…

— А ты чё, Родик, ревнуешь? — рассмеялся первый. — Вокруг него вон как девчата вьются! А ты чего?

— К кому ревную? К коматознику? Да не смеши!

Одна из медсестёр обернулась. Увидев, что я открыл глаза, она ойкнула и замахала рукой второй.

— Очнулся! Смотри-ка, очнулся!

Обе бросились ко мне. Одна подошла к изголовью, склонилась, положила прохладную ладонь мне на лоб. Вторая взяла мою руку, принялась считать пульс, глядя на часы.

— Лежите-лежите, вам нельзя вставать, — затараторила первая. — Сейчас врача позовём.

— Где я? — прохрипел я. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Где… остальные?

— Тише, тише! Сейчас дам вам воды!

Медсестричка схватила с тумбочки жестяную кружку, поднесла к моим губам. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но я пил её жадно, едва не захлёбываясь. Капли текли по подбородку.

— Потихоньку, товарищ прапорщик, — зашептала медсестра. — Нельзя так много сразу.

Я оторвался от кружки и снова лёг. Голова закружилась, и я на мгновение закрыл глаза.

— Так и где же вы, товарищ прапорщик, находитесь? — спросила вторая медсестра, на первый взгляд строгая, но с миленьким кругленьким лицом и родинкой над губой.

— В госпитале, — ответил я, не открывая глаз.

— Умница, — улыбнулась первая, та, что была помягче и точно помоложе. — А как вас зовут? Помните?

— Дуреха! — напыжилась вторая, что казалась построже. — У него ж огнестрельное ранение, а не черепно-мозговая! Тьфу ты! Студентка!

— Ну… Ну я же… — залепетала девчонка.

— Э! Девчат! — снова раздался голос, который принадлежал солдату, которого, кажется, звали Родиком. — А можно мне обезбола, а?

— Родион, лежи! — прикрикнула на него медсестра с родинкой. — Не видишь, заняты мы!

— Э! Я, вообще-то, тоже раненый!

— У тебя перелом двух рёбер! А у товарища прапорщика — серьёзное огнестрельное ранение!

— Ну и что⁈ У меня тоже ранение! Боевое!

Медсестрички захихикали.

— Боевое… Тоже мне! — отозвалась вторая, совсем молоденькая. — Я слыхала, ты с самосвала упал!

— Как давно я здесь? — прервал я их веселье своим вопросом.

Медсестрички сразу посерьёзнели. Родион принялся тихо