Абиссинец 1890. Том 9 - Сергей Насоновский

С переднего стола подняли руку.

— Генрих Викторович, а если он лежит без движения, но все слышит, подает едва заметные признаки жизни? Мы же можем решить, что он без сознания.

— Этим яды и страшны. Если будете разбираться в матчасти, то сможете спасти не одну жизнь. Один яд нарушает работу мышц, другой угнетает сознание. По одной неподвижности нельзя решить, что перед вами тот самый случай из разбора. С судорогами то же самое: они часто похожи на эпилептический приступ.

— А если нашатырем попробовать, — предложил мой сосед. — Очнется, хоть расскажет, что случилось, чтобы понимать, что это точно яд, а не по кумполу ему прилетело прикладом.

Добрецов повернул к нему голову.

— А если не очнется? По условию у него уже дыхание нарушено. Пока будем добиваться рассказа, можем человека потерять.

Сосед перестал улыбаться и посмотрел в свои записи.

Похоже-то похоже. Руку у меня отняло, мушка расплылась. А что было с дыханием после падения, я вообще не помнил.

Генрих Викторович положил записи на стол.

— Вернемся к нашему случаю. Что там помогло, Добрецов?

— Акролин.

Название отдалось в голове отчетливее всего остального.

Акролин. Вот что надо удержать.

— Опиши реакцию, — сразу потребовал преподаватель. — Человек поднялся, отряхнулся и продолжил свой марш-бросок?

— Снимает спазм бронхов, уменьшает выделения в дыхательных путях. Дышать становится легче. Но сам яд еще остается в крови.

— А мышечная слабость?

— Ее одним акролином не снять. Как и паралич дыхательных мышц. Даже если часть признаков ослабла, пострадавший все еще может погибнуть без помощи.

Генрих Викторович посмотрел на класс.

— Слышали? Дальше, Андрей.

— Следить за дыханием все равно придется. И помощь при его нарушении лекарством не заменишь. В этом случае мы сможем выиграть время.

Генрих Викторович одобрительно кивнул.

— Ответ принят. Запомните не только название, но и то, как этот препарат действует. Повторюсь: знание хотя бы основ науки о ядах однажды может спасти вам жизнь.

Добрецов потянул к себе тетрадь, сделал пометку. Я узнавал отдельные слова, понимал общий смысл, но связать все это так же уверенно не мог. Не врач я, черт возьми.

Зато название твердо засело в голове.

— Последнее, Добрецов. Вы видите следы того, что человек ударился головой при падении. Как будете действовать?

— По одному этому признаку отравление не определить.

— Ну, а если вы знаете, что оно точно было?

— Ну так понятно же, что есть травма головы и отравление. Одно другого не отменяет. Акролин от последствий удара не избавит. Но в первую очередь нужно заняться отравлением, стабилизировать пострадавшего, а затем уже травмой головы. Если, конечно, у него мозги на асфальт не вытекли.

По классу опять прокатились смешки, но Генрих Викторович оставался так же непреклонен.

Я опять вспомнил, как нога выскользнула из стремени. И свой полет на землю с Беркута.

— Хорошо, Добрецов. Принимается.

Доска вдруг расплылась. Белая лампа над ней вытянулась в мутную полосу, лицо преподавателя я различал все хуже и хуже…

— Андрей?

Генрих Викторович стоял там же, возле первого стола. Я еще видел его руку на бумагах, но голос звучал совсем близко.

Моей щеки коснулись прохладные пальцы. Ладонь легла под скулу.

— Андрей, посмотри на меня.

Я хотел сказать, что смотрю. Передо мной больше не было ни доски, ни столов. Вместо них серело окно, а чье-то плечо закрывало почти весь свет.

Грубая ладонь снова провела по щеке. Теперь я ощутил под затылком подушку, на шее саднило. Попытался повернуть голову к голосу. С усилием, но получилось.

У самого лица склонился дядя.

— Андрюха, слышишь меня?

Я узнал Аркадия Игнатьевича. Усы, складка между бровями, расстегнутый ворот. Хотел спросить, где Семен, что с остальными. Но губы еле разлепились.

— Как ты? Можешь говорить?

Дядька наклонился ближе. Я попробовал вдохнуть поглубже, но воздуха хватило только на одно слово:

— Акролин.

Аркадий Игнатьевич что-то переспросил. Повторить не получилось. Я еще чувствовал его ладонь на щеке, но лица уже не видел. Потом пропало и это.

Воздух рванулся в грудь. Я открыл глаза и закашлялся, отчего в затылке тут же ударила боль.

— Не поднимайтесь.

Незнакомый человек придержал меня за плечо. На стуле возле него стоял раскрытый врачебный саквояж. Дверь была закрыта, за занавеской светило солнце. Утренней серости больше не было.

Доктор взял меня за запястье, некоторое время смотрел на часы. Потом попросил сжать его пальцы и проверил глаза.

— Лежите. И постарайтесь не ворочаться.

Я попробовал удобнее устроить ногу. Колено отозвалось так, что я чуть опять не выключился.

— Где мы?

— В Графской, — ответил дядя с другой стороны кровати.

— Какое число?

— Шестнадцатое мая. Ты утром уже приходил в себя. Сейчас давно за полдень.

Доктор поправил подушку и отошел к столу. Дядька придвинул стул.

— Откуда ты это название взял, Андрей?

— Помогло?

— Отчасти. Доктор тебя с приезда выхаживал. Дыхание совсем плохое было. Я передал твое слово, он в справочнике ядов нашел это противоядие. Из корня уссурийского флокуса извлекается. Тоже яд, но в справочнике указан как мощное противоядие при сильном отравлении. Доктор целый консилиум со своими собрал. Решили пробовать на свой страх и риск. Пока этот корень разыскали… Потом три капли под язык, и добро пожаловать.

— С ядом-то мы разобрались, — заметил врач. — Но головой вы приложились крепко. Поэтому повторяю: вставать нельзя.

Я и сам это прекрасно понимал по тяжести в затылке. Руку поднял только до груди и опустил обратно.

Дядька дождался, пока я посмотрю на него.

— Так откуда ты про акролин знаешь? Тут вон доктора только из справочника про него выведали.

— Лапшин в Абиссинии лекции по вечерам читал о местных ядовитых гадах. Видать, оттуда и запомнил.

Дядя помолчал, затем кивнул.

— Ну вот, Лапшин, почитай, тебе жизнь спас. Можно сказать, вы теперь в расчете. А пока побереги силы.

Возле стены заскрипела кровать. Я скосил взгляд и только теперь разглядел, что лежу в этой комнате не один.

— Кремень?

Доктор подошел к нему, позвал: «Анатолий!» Тот приоткрыл глаза, шевельнул губами, но ответа я не расслышал. Врач наклонился к его груди, потом проверил глаза.

— Тоже отравили? — спросил я.

— На шее такой же след укола. Но ему пока тяжелее. Когда сможет говорить, не скажу.

Он остался возле кровати, продолжая возиться с Кремнем. Я дернул дядю за рукав.

— Остальные?

— В порядке. Снаружи ждут.

— Ну так пусть заходят.

— По одному, — отозвался доктор. — Не устраивайте мне тут базар.

Аркадий Игнатьевич приоткрыл дверь, негромко переговорил с кем-то и вернулся.

— Дядь, а вы как