Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Где-то подо мной, в темном отапливаемом отсеке, среди чемоданов и почтовых мешков, в деревянной клетке сидел восьмидесятифунтовый доберман, это единственное оружие, которое я вез в Мексику.

В кармане пиджака лежал блокнот Локхарта. Я не открывал его. Знал наизусть последнюю строчку.

«Финч, Бракен, Мехико?»

Самолет развернулся в конце полосы, взревел и пошел на разбег.

Мехико я увидел раньше, чем самолет успел приземлиться.

«Брэнифф» шел на посадку с северо-востока, над сухим дном озера Тескоко. Внизу лежала бурая равнина, белые солончаки, редкие поселки из серых кубиков, без единого дерева. Потом равнина кончилась, начался город.

Начался и никак не кончался.

Он лежал в чаше между гор, от края до края, плоский, бело-серый, с редкими башнями в центре. Над городом стояла дымка.

Не облако и не туман, а желто-коричневая пелена, ровная, как крышка на кастрюле. Сквозь нее тускло светило солнце, будто через грязное стекло.

А над пеленой, на юго-востоке, стояли два вулкана.

Я видел их в прошлой жизни, но сейчас они выглядели по-другому. Попокатепетль с правильным конусом, белый от снега почти до половины, с тонкой струйкой дыма над кратером.

Рядом Истаксиуатль, длинный, с несколькими вершинами, в самом деле похожий на спящую женщину под простыней. Оба стояли выше дымки, в чистом голубом небе, глядя вниз на город, как люди смотрят на муравейник.

— Ноябрь, — сказала стюардесса, проходя мимо и заметив, куда я смотрю. — В ноябре их видно лучше всего. Летом они прячутся в облаках.

На ней была форма от Пуччи, как у всех девушек «Брэнифф». Короткое платье с пестрым рисунком, розовым, оранжевым и лиловым, будто кто-то разлил краски на шелк. В Далласе, на пересадке, я сначала решил, что это стюардессы какого-то хиппи-рейса.

Колеса ударили о бетон. Самолет пробежал по полосе дольше обычного. На такой высоте воздух жидкий, крыльям держаться не за что, пилот садится быстрее.

Когда открыли дверь, я встал, взял портфель и пошел по проходу.

На трапе я сразу почувствовал разницу.

Ничего особенного. Просто воздух. Сухой, прохладный, с запахом керосина и чего-то горелого.

Я вдохнул поглубже и понял, что вдох закончился раньше, чем я рассчитывал. Как будто легкие наполнились наполовину.

Семь тысяч триста футов над уровнем моря. Почти полторы мили вверх. Воздух здесь на четверть беднее кислородом, чем в Вашингтоне.

До здания аэровокзала двести ярдов по бетону. Я прошел их обычным шагом и у двери обнаружил, что дышу так, будто пробежал квартал.

Таможенный зал аэропорта походил на вокзал в провинциальном городе, который однажды решил стать столицей и не успел осуществить намерение. Высокий потолок, люминесцентные лампы в решетках, половина из них мигала.

Мраморный пол, истертый до матового блеска. На стене огромный портрет президента Эчеверрии, в темном костюме, с трехцветной лентой через грудь и в толстых очках.

Где-то за перегородкой играло радио, трубы и скрипки, веселая песня с грустными словами.

Брута мне выдали на ленте негабаритного багажа. Девушка в Даллесе не соврала.

Деревянная клетка выехала из-за резиновой занавески между двумя парами лыж в чехлах и тремя сумками с клюшками для гольфа. Лыжи, видимо, летели дальше, в Чили.

Брут сидел в клетке. Увидел меня и встал, но не залаял. Только хвост, короткий и купированный, заходил из стороны в сторону.

Я открыл решетку. Он вышел, потянулся сначала передними лапами, потом задними, и сел у моей ноги. Посмотрел снизу вверх.

— Дышать трудно? — спросил я.

Брут открыл пасть и часто задышал. Розовый язык свесился набок.

— Мне тоже.

Пожилой таможенник, с усами щеткой и с золотым зубом, с уважением изучил мой служебный паспорт, а ветеринарный сертификат Брута осмотрел с подозрением. Потом подозвал второго человека, из санитарной службы Министерства сельского хозяйства и скотоводства.

Тот прочел сертификат, перевернул, прочел штамп консульства и снова перевернул.

— Todo en orden, — сказал он наконец. Все в порядке. — Pero hay una cuota de inspección. Cincuenta pesos.

Пятьдесят песо за осмотр.

Слова «cuota» в сертификате не значилось. В консульстве про это тоже ничего не говорили.

Я посмотрел на санитарного инспектора. Он спокойно глядел на меня, с вежливым ожиданием.

Ничего личного. Просто так устроен мир.

Пятьдесят песо при курсе двенадцать с половиной за доллар равно четыре доллара. Ровно столько стоит в Вашингтоне обед на двоих в закусочной.

Я заплатил. Инспектор сунул купюру в нагрудный карман, не выписав квитанции, шлепнул на сертификат еще один штамп, фиолетовый и пожелал нам приятного пребывания в Мексике.

Брут посмотрел на него и показал кончик клыка.

Инспектор отступил на шаг.

— Muy bonito perro, — сказал он, уже без улыбки. Очень красивая собака.

У выхода меня ждал шофер посольства. Мексиканец лет пятидесяти, в черном костюме и белой рубашке, с табличкой «Мистер Митчел» в руках.

Звали его Эусебио. Он посмотрел на Брута, потом на меня и снова на Брута.

— Señor, el perro…

— Он со мной, — сказал я.

Эусебио вздохнул. Так вздыхает человек, который двадцать лет возит американцев и давно перестал чему-либо удивляться.

Машина посольства была «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, темно-синяя, с дипломатическими номерами. Брут сел на заднее сиденье рядом со мной, на расстеленную газету, которую Эусебио постелил с видом мученика.

Мы выехали на улицы города.

Ничего похожего на Вашингтон. Ничего похожего вообще ни на что, что я видел за полтора года в этом времени.

Машин больше, чем людей. «Фольксвагены», сотнями, тысячами, круглые, разноцветные, побитые, со вмятинами на крыльях.

Их собирают здесь же, в Пуэбле, они очень дешевые. Между «Фольксвагенами» плыли старые американские седаны с хромом и плавниками пятидесятых годов, «Додж Дарты», «Датсуны» местной сборки и автобусы.

Последние самый страшный вид транспорта. Старые, окрашенные в желтый и зеленый цвета.

С людьми, висящими на подножках снаружи. С черным дымом из выхлопной трубы, который стелется по асфальту и лезет в открытые окна.

На перекрестке стоял регулировщик в коричневой форме, в белых перчатках и с белым шлемом. Свистел в свисток, не переставая и махал руками, но машины ехали так, как считали нужным.

— Тамариндо, — сказал Эусебио, кивнув на него. — Их так зовут. Из-за цвета формы. Тамаринд коричневый.

— Они тоже берут деньги?

Эусебио посмотрел на меня в зеркало заднего вида с легким удивлением, как смотрят на взрослого человека, спросившего, мокрая ли вода.

— Señor, — сказал он мягко, — все берут.

На тротуарах кипела своя жизнь. Торговцы с тележками, на них жаровни с початками кукурузы, черными с одного бока. Женщина в длинной юбке и в шали сидела прямо