Время, вперед! - Артём Март

— Что? Вы? — буркнул я.

Медсестра вздохнула. Скрестила ручки на выдающейся даже под халатом груди. Потом кинулась ко мне и внезапно… тронула за локоть.

— Ну пожалуйста, ну пообещайте. Разве вы не понимаете? Если вы упадете, вам же самому худо будет!

— Я не упаду, Нина, — я аккуратно высвободил руку из ее ладошек.

Она застыла на месте. Медленно опустила глаза, обидчиво надув полненькие губки.

— Но… Если Сергей Сергеич узнает, что мы вас без присмотра отпускаем… Он с нас по три шкуры снимет…

Я остановился. Медленно обернулся.

Нина больше не пыталась строить из себя строгой медсестры. Признаться, ей совершенно не шла эта напускная строгость. Теперь передо мной оказалась просто расстроенная девчонка. Но, по крайней мере, теперь она казалась настоящей.

Я вздохнул.

— Ладно, можете проводить меня, Нина. Если уж ваш Сергей Сергеич такой строгий.

Она глянула на меня и расслабила губки. Но не улыбнулась. Поспешив догнать меня, девушка пошла рядом.

— Он никакой не строгий. Просто… Просто любит порядок.

— Ясно. Знаете что, Нина?

— М-м-м?

— Сергей Сергеевич обещал навестить меня после обеда, — проговорил я, — и я поговорю с ним насчет того, что хочу время от времени выходить из палаты.

— Выходить? В туалет? — удивилась девушка.

— Не только. Я хочу просто ходить. Пока что только по коридору. Тело у меня, понимаете ли, залежалось. И чем раньше я вернусь к нормальной жизни, тем быстрее вылечусь.

Девушка задумалась.

— Я… Я не думаю, что Сергей Сергеевич вам это сейчас разрешит.

— Посмотрим.

— Но, — она пожала плечами, — вы можете попробовать.

— Ну вот и хорошо.

Следующие шагов двадцать мы прошли молча. Однако боковым зрением я заметил, что Нина то и дело посматривает на мое лицо: бросает робкие взгляды, стараясь, чтобы я этого не заметил.

— Что такое? — спросил я.

Девушка немедленно опустила глаза. Замялась.

— Что?.. — забормотала она. — Да… Да ничего…

— Нина, я заметил, что вы на меня смотрите. Что-то не так?

Девушка опустила голову, принялась мять пальцы, сложив руки на подоле.

— Ну… Ваш рубец, на лице, — она тронула висок. Осеклась. — Извините, это было не вежливо.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — А что с ним не так? Он страшный?

— Вы… Вы получили его в бою?

— Так точно, — пожал я плечами. — А что? Вы никогда не видели раньше таких рубцов?

— Ну… — Она робко отвернулась. — Я всяких рубцов навидалась… Просто этот…

— Что? Все-таки страшный? — хмыкнул я. — Ребята с моей заставы шутили, что я буду им всех девчонок распугивать. Вы, кажется, первая, кто напугалась.

— Ой, да не-нет, — Нина зарделась, — никакой он не страшный… Даже… Даже наоборот…

— Да бросьте, — я рассмеялся. Потом поморщился от боли под ребрами, вспыхнувшей от смеха. — Уж красивым его точно не назвать. Но я уже привык. Не обращаю внимания.

— Просто… Просто он делает вас… Очень мужественным, — призналась Нина, немного погодя. — Но… Но вы такой молодой… А потому мне странно видеть такие раны на молодом лице…

— На войне всякое бывает.

Дальше некоторое время мы шли молча. А потом Нина сказала:

— Извините еще раз. Было не вежливо спрашивать вас о вашем шраме. Я…

— Ничего, все нормально.

Когда мы почти дошли до входа в палату, оттуда вдруг вышла другая уже знакомая мне медсестричка.

— О! — начала она, — Товарищ прапорщик, куда ж вы пошли? Вам же нельзя, и…

— Все хорошо, Насть, — вклинилась Нина, — товарищ прапорщик разрешил мне пойти с ним.

Девушка, которую назвали Настей, на миг застыла. Будто бы даже растерялась.

— Ну… Хорошо… — Она кивнула назад, на дверь палаты, — товарищ прапорщик, там вам письмо пришло. Я почту разносила, а вас в палате не оказалось. Вот я и отдала одному из ребят, чтоб вам передали.

— Кому? — спросил я.

— Гусеву. Он, если что, вам отдаст. Ну давайте! Я пошла!

С этими словами медсестричка махнула рукой и потопала прочь.

Я вошёл в палату и сразу почувствовал, как разговоры стихли.

Соседи, которые ещё минуту назад галдели, теперь молча провожали меня взглядами, пока я шел к своему месту.

Нина же задержалась на пороге, глядя на меня с каким-то сомнением, но ничего не сказала.

Я прошёл к своей койке, но садиться не стал. Остановился у изножья и посмотрел на Гусева. Тот лежал, прикрыв глаза, делая вид, будто задремал.

— Гусев, — позвал я.

Он открыл глаза. Открыл быстро, как это делает человек, который всё это время ждал, что его окликнут.

— Настя сказала, что передала тебе моё письмо. Дай его.

Гусев привстал на локтях, завозился. Лицо его сделалось растерянным.

— Письмо? А, точно. Сейчас, сейчас. Куда ж я его дел?

Он сунул руку под подушку, потом под одеяло, затем свесился с койки и глянул на пол. Лопатин, лежавший справа, оживился:

— Ты чё, Гусь, потерял? Вот раззява! Только что ж было у тебя!

Сухов тоже сел:

— Да не мог он потерять. Он с ним и лежал. Поищи ещё.

Брехунов, сидевший у окна с загипсованной ногой, завертел головой:

— Дайте-ка я гляну. Может, на пол упало.

Гусев продолжал шарить. Я не двигался. Просто стоял и наблюдал. Его руки двигались суетливо, он то и дело бросал короткие взгляды на Родиона. Тот лежал лицом к стене, но я видел, как странно он весь напрягся.

— Слушай, Гусь, — Лопатин уже спустил ноги с койки и полез помогать, — ты как его умудрился потерять? Тебе его пять минут назад дали!

— Да не терял я! — огрызнулся Гусев. — Вот же было, тут где-то…

Сухов тоже поднялся, морщась от боли в руке. Вдвоём они принялись обыскивать простыни. Брехунов, не вставая, вытянул шею и комментировал:

— Под матрасом посмотри. Или в тумбочке.

Я перевёл взгляд на Родиона. Он не шевелился, но я заметил, как он странно и очень напряженно смотрит на Гусева. Гусев же в очередной раз покосился на него. Их взгляды встретились. В этот миг всё стало ясно.

Я подошёл к Родиону и встал рядом. Палата затихла.

— Зачем ты взял письмо? — спросил я.

Родион медленно повернул голову. Его лицо было бледным, на скулах заиграли желваки.

— Я не брал. Вы что, товарищ прапорщик?

— Встань.

Он не пошевелился. Тогда я повторил спокойнее:

— Встань и отойди от койки.

— Вы… вы не имеете права…

— Да? А, значит, ты имеешь право забирать чужое письмо? — холодно проговорил я.

Родион смотрел на меня, и в его глазах боролись страх и злость. Потом, словно переломив себя, он резко сунул руку под подушку и