Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Сразу после обеда мы с Павлом уехали в Москву на тётушкиной линейке. Баронесса с Настей оставались в Спасском до сговора, а мне с братом предстояло привезти туда в субботу всю семью. Линейку трясло на каждой колдобине, и Павел уже на первой версте вытянул правую ногу вдоль скамьи и закусил губу.

— Под Пултуском ты мне её чинил, — проворчал он, — а здешний кучер ломает обратно.

— Подложи под колено свёрнутый плащ, Павел. И держись за спинку.

Он послушался и, устроив ногу, покосился на меня.

— Опись свою везёшь, жених? На сговоре младшая её при всех вслух прочтёт, от строки до строки. Это я тебе обещаю.

— Опись моя лежит у Порфирия Саввича, что ведёт мои бумаги, — ответил я. — Барону я её докладывал.

— Барону докладывал, а батюшке нет. И младшей нет. — Павел хмыкнул. — Пиши новую, батюшка подпишет, что верно.

— Писать там особенно нечего, Павел. Дом, жалованье, доля с книги да визиты. Вот и всё.

— Младшая и так про тебя всё знает. — Брат махнул рукой. — Ей твоя опись ни к чему. Ей надо поглядеть, станешь ли ты врать. А на моём сговоре батюшка с тестем три часа спорили, кто платит за свадьбу, а мы с Машей сидели на сундуке и считали мух на потолке. Насчитали сорок две.

— Полагаю, у нас такого не будет, — рассмеялся я. — По крайней мере, я на это надеюсь.

— А барон-то твой, — прибавил Павел после короткого молчания, — тётушек и правда сторонится пуще Бонапарта. Настя сама в карете говорила.

— Слыхал, — кивнул я.

— Вот и гадай теперь, приедет ли, — сказал брат.

— Старшая говорит, что приедет, — ответил я. — Она его дольше нашего знает.

В моём веке такие вещи подписывают у нотариуса, и никто при этом никого не бьёт по рукам. Здесь же всё решала одна отцовская ладонь! Опись я решил писать как есть. Что у меня было, то и напишу.

* * *

Вечером отец позвал меня в кабинет сам. На зелёном сукне лежали чистый лист, перья и песочница, а на полке за его креслом, там, где он держал дедовы заслуги, стояла моя книга. Он писал мне, что поставил её туда, и всё же у меня потеплело в груди, когда она попалась мне на глаза.

— Пиши, — сказал отец и подвинул мне лист. — Петру Кузьмичу ты докладывал, а мне нет. Прочту после.

Писал я долго, а он сидел напротив и смотрел в окно на свои яблони. Потом взял лист и стал читать вслух, медленно, как в присутствии.

— «Дом каменный, в два этажа, с флигелем и садиком. В Санкт-Петербурге, на Кирочной, у Литейной. Половина уплачена, другая в рассрочку до Рождества». — Он поднял глаза. — Долг пишешь?

— Пишу, батюшка. Олимпиада Ильинична ещё за обедом сказала, что долгов я не прячу. Начать прятать теперь мне никак нельзя.

— «Жалованье сверхштатного старшего лекаря Мариинской больницы. Доля с книги. Визиты». — Отец помолчал. — Визиты?

— Зовут, батюшка. Платят золотом.

Брови у него поднялись, однако меня он расспрашивать не стал и прочёл последнюю строку.

— «При больнице двор, числящийся её отделением. Трубки слуховые, градусники, известь, носилки, перевязочные пакеты. Двадцать учеников на жалованье и на харчах. Барыш двора идёт на двор, себе из него не беру». — Он положил лист на сукно. — Двадцать человек кормишь, а пишешь, что у тебя полдома?

— Двор числится отделением больницы, батюшка. Я им только заведую, а барыш идёт на учеников.

Пальцы его, всю жизнь отбивавшие по столу «раз-два-три», легли на сукно и замерли. Я ждал, и мне вспоминалось то, что Андрей рассказал мне про зелёную гостиную. Салтыковы триста лет служат шпагой и пером, сказал тогда отец. Но не лекарями.

— Это всё сам? — спросил он наконец.

— Сам.

Отец обмакнул перо и под моими строчками приписал своей рукой, крупно, по-старому, «От отца. Черенки яблонь». Денег он не прибавил, и я был ему за это благодарен. Для человека, который когда-то запретил сыну лекарское дело, эта строка стоила целой речи.

— Дарья Гавриловна отдала мне письмо к барону, — сказал я. — Пошлю его с нарочным нынче же.

— Не трать денег.

— Отчего? — не понял я.

— Говорить о том не станем. — Отец посыпал песком свою строку и сдул его. — Письмо отправь почтой, коли обещал. А по рукам бить я буду при Петре Кузьмиче. Покуда его нет, бить не с кем.

Про барона отец знал что-то, чего не знал я, и выпытывать у него было бесполезно, раз уж он сказал «не станем».

* * *

Записку от Беккера мне принесли в понедельник вечером, и буквы в ней, хоть и русские, клонились на немецкий лад.

«Зотов ходит, но худо. Завтра в десятом часу. Л. Беккер».

Ставни на домишке у Покровских ворот были теперь открыты, и детина в синем кафтане с лавки у калитки исчез. Жена Зотова встретила меня в сенях, причёсанная, и поклонилась в пояс. Беккер уже расположился у стола со своим журналом, а напротив него, в чистой рубахе и выбритый, сидел хозяин.

— Здравствуйте, господин Салтыков, — сказал Зотов и протянул мне руку.

Рука у него ходила ходуном, и чашка, которую он хотел подвинуть мне, звякнула о блюдце. Тряска эта меня не удивила: у того, кто пил с весны, она держится и после двух недель трезвости. Удивило меня другое. Через четверть часа, рассказывая про суд, Зотов вдруг замолчал, поглядел на меня и спросил, когда суд, хотя был там сам на прошлой неделе.

— Вчера он ходил в управу, — сказал Беккер ровным голосом. — Так он мне рассказал. Подавал повинную.

— Со двора он не выходил, Людвиг Карлович, — прошептала жена. — Ни шагу. Я при нём неотлучно.

Зотов выслушал жену, кивнул ей и тут же рассказал мне, как вчера в управе его угощали чаем. Я попросил его встать и пройти до печи. Шёл он, широко расставляя ноги и хватаясь за стену, как матрос на палубе в качку. Потом я поставил перед его лицом палец и повёл его в сторону. Глаза Зотова поехали за пальцем и на краю задёргались мелкой дрожью, туда-сюда.

Картина эта мне была знакома лучше, чем хотелось бы. Месяцами человек пьёт и почти не ест, и мозгу его недостаёт того, что через сто с лишним лет назовут тиамином. Хлеба с отрубями и гороховой похлёбки в кабацкой закуске не водится. Запас этот в нём кончается, а горячка с её жаром и потом добирает остаток. Человек забывает то, что