Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Отец всё это время в дом не входил. Когда я вышел во двор, он стоял за баней в рукавицах, которые я велел ему надеть, и рубил белену заступом под самый корень.

Кубышки мы собрали отдельно, вместе с землёй вокруг кустов, куда уже могли нападать семена. Выкорчеванную белену отец унёс за огород. До весны за этим местом придётся следить: семя у такой дряни живучее, и одного раза могло не хватить.

Наутро Аннушка проснулась в себе. Глаза её были ещё чёрные, и солнце резало их так, что она жмурилась. Первым делом она попросила пирога с маком. Невестка моя заплакала, а матушка объявила, что маку в этом доме не будет до самого Рождества, и я с ней согласился.

* * *

В пятницу утром мать позвала меня к себе и выложила на стол бархатную коробочку.

— Бабушкины. — Она открыла крышку, и на чёрном бархате блеснули жемчужные серьги. — Мне их на сговоре свекровь подарила. Теперь Настина очередь.

Отказываться я и не думал. Только вынул из кармана свёрток и положил рядом.

— А это от меня, матушка.

Мать развернула бумагу и подняла брови. В свёртке лежало увеличительное стекло в роговой оправе, из тех, какие держат часовщики, и пучок тонких беличьих кистей. Стекло я купил накануне у француза на Кузнецком мосту и торговался за него как следует.

— Стекло? — переспросила мать. — Невесте?

— Она станет им рисовать то, что меньше волоса.

Взгляд её перешёл с меня на стекло, и вдруг она засмеялась, утирая глаза уголком платка.

— Кости да волосы. Ну, Мишенька, тебе с ней жить. Серьги всё одно возьми.

Серьги я взял. Стекло же Настя, я знал наперёд, оценит дороже жемчуга.

Перед обедом во двор въехал Егорыч верхом, весь в пыли. Привёз он мне из Спасского две бумаги. Первую писала младшая тётушка, мелко и с завитушками, и это был список того, что нам велено брать на сговор. Велено было привезти образ, которым благословляли самих отца с матерью, отцу явиться в мундире, а лекарю в чём хочет, только бы не в дорожных сапогах.

Вторую бумагу Настя сложила вчетверо и запечатала для меня сургучом с бутурлинским гербом. Внутри стояла одна строка.

«Папенька приедет. Я знаю. Н.»

Я перечёл её и поглядел на отца. Отец у окна мерно постукивал пальцами по подоконнику: «раз-два-три», как всегда. Барон, как я ни считал, к воскресенью не поспевал, и выходило, что Настя знала отца, отец знал барона, и один я во всём доме считал вёрсты.

* * *

Ильин день начался для меня с грома. Гроза шла от Воробьёвых гор, и мать, глядя в окно, сказала, что на Илью гроза бывает всегда, пророк по небу в колеснице катается.

Во дворе мокли две кареты, нагруженные к Спасскому, и выехать мы собирались через час. Аннушка сидела на крыльце под навесом, щурилась на дождь и требовала, чтобы её взяли смотреть, как дядю Мишу станут женить.

Мокрая дорожная карета въехала в наш переулок, когда я выносил последний короб. Дверца её распахнулась, не дождавшись, пока кучер придержит лошадей, и в лужу соскочил Николенька, за ним Митя, заметно вытянувшийся. Следом, придерживая шляпу, вылез Готье в сером дорожном сюртуке.

— А мы к вам на свадьбу! — Николенька с разбегу повис у меня на шее.

— Мы и ночью ехали, — солидно сообщил Митя, пожимая мне руку. — Папенька на станциях лошадей не ждал, брал, какие есть.

Ночью. Без передышек. Я поставил короб на ступеньку и уставился на тёмный проём дверцы, за которым ещё никто не показывался. Трое суток на почтовых, по июльским ухабам, с его сердцем!

Тётушки мои, обе крепкие ещё старухи, на зов в Петербург ответили, что в их лета такая дорога смертоубийство, и с места не сдвинулись. Я тогда посмеялся, а теперь стоял и думал, что барону она могла обойтись куда дороже, чем обошлась бы им. Капли у меня лежали в саквояже, на самом верху. Я уже прикидывал, куда его уложить и кого послать за льдом.

— Mon ami. — Готье стиснул мне руку и, наклонившись, сказал по-русски тише. — Не смотрите так. Барон гнал всю дорогу и, кажется, даже помолодел. Это я развалился.

Барон соскочил с подножки сам, не взявшись за дверцу. Сюртук у него промок на плечах, усы обвисли от дождя, но лицо было красное, живое, и губы без той синевы, которую я ждал увидеть.

Он взбежал на крыльцо, обнял меня, и я, пользуясь случаем, перехватил его запястье. Пульс шёл полный, ровный, будто барон не с почтового тракта сошёл, а с утренней прогулки по Летнему саду.

— Не щупай, доктор, — засмеялся он и отнял руку. — Живой. Злость лучше всяких капель держит.

Я выдохнул так, что Митя обернулся. Обошлось! Сам я, признаться, после такой дороги лежал бы пластом с непривычки.

Отец вышел на крыльцо и остановился перед бароном, а я отступил на шаг. Два старых солдата смотрели друг на друга молча.

— Нарочный твой поднял меня в шестом часу утра, Алексей Петрович, — сказал барон и полез за борт сюртука. — Загнал на последней станции лошадь. Я думал, опять война. А там две строки.

Он развернул листок, и я узнал крупные отцовские буквы с длинными хвостами.

— «Благословляю. Приезжай за своими». — Барон поднял на отца глаза. — Ну, я и приехал за своими.

— Складно доехал, — сказал отец.

Вот что значило его «не трать денег»! Нарочного отец послал в тот самый вечер, когда обещал баронессе отписать, и написал барону ровно столько, сколько мне, две строки. Я едва не засмеялся вслух.

— Пётр Кузьмич, — сказал я, — сговор завтра, в Спасском. Тётушки ждут, Дарья Гавриловна и Анастасия Петровна уже там. Отдохнёте с дороги, а к вечеру тронемся, двадцать вёрст по холодку. После того, что вы проделали, это вам и не дорога вовсе.

Барон снял мокрую шляпу и долго мял её в руках, глядя мимо меня во двор, на гружёные кареты. Щека у него дёрнулась. Потом он медленно надел шляпу обратно.

— В Спасское я не поеду, — сказал он.

Сговор делают два отца, и Настя сказала прямо, что сядет за стол только при своём. В Спасском же нас ждут завтра к обедне.

В голове не укладывается… Отчего же отставной полковник, ходивший под турецкие пушки и трое суток гнавший без отдыха, не хочет проехать двадцать вёрст к двум старухам, и как мне теперь быть со своим