Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Маг с камнем пока сам разбирается, клинья ставит да ругается, — отозвался Кондрат. — А мы с мужиками покумекали и решили, что раз господин барон порядок в долине наводит, то и нам сидеть на печи негоже. Ключи-то никуда не делись. Лари я подлатал, сковороду от ржавчины отскребли, вот и пустили разок варку по-старому.

Он произнёс это между делом и палкой поправил лопату, которую один из мужиков положил не туда.

— Кондрат, я тебе дрова оплачу и работу оплачу вдвое, — сказал я.

— Деньги — дело наживное, — старик впервые усмехнулся. — Я при Игнатии Саввиче тут варил, при сыновьях его варил, а потом только ходил вокруг и смотрел, как всё гниёт. Мне помирать скоро, господин барон. А помирать легче, когда труба дымит.

Зарецкий появился в дверях, вытирая руки тряпкой, весь в белой пыли.

— Полюбуйся, — сказал он мне. — Старик тут выстроил целое производство, пока я мерил камень.

— Зато при твоей плите мы сколько без дела сидим? — обратился к нему я. — Второй месяц пошёл.

— Плита будет к концу лета и даст отдачи втрое, а дрова возить не придётся вовсе. За два месяца я сделаю то, чего здесь не делали никогда.

— Сделай, сделай, — раздался ехидный голос Кондрата. — А мы пока по-своему поварим, чтоб господину барону было чем платить твоим каменщикам.

Препирались они по ходу дела, не переставая работать, и по тому, как Зарецкий подхватил корзину и потащил её к ларю, стало понятно, что за месяц эти двое друг к другу притёрлись.

Марья привела к варнице восемь женщин из деревни, и те носили воду от ключей по очереди, сменяясь каждые полчаса, потому что дорога шла в гору.

Закончили работу к вечеру. Соль вышла сероватой, крупной, с горчинкой — не та, что возят в Москву в холщовых мешках, но солить рыбу и мясо ей было в самый раз.

Я запустил руку в корзину и пропустил соль сквозь пальцы.

— Сколько всего? — спросил я.

— Четырнадцать пудов, — ответил Кондрат и поморщился. — Мало. При старом барине мы больше делали. Но на первый раз чай сойдёт.

На стены такого не хватит, на дружину тем более. Но это были первые деньги, которые моя земля заработала сама, без обозов Мясоеда, трофеев или чужих кошельков.

— Молодцы, — похвалил я мужиков.

Они, услышав заслуженную похвалу, расправили плечи и заулыбались. В Озёрполь я вернулся с двумя телегами соли и сразу собрал Луну и Хлопова.

— По здешним ценам это около девяти рублей, если продавать на месте, — сказала Луна, оглядев мешки во дворе. — Только купцов у нас в Озёрполе нет.

— Значит, — решил я, — продавать будем не в городе.

— Так везти её некому, — почесал нос Хлопов. — Своих возчиков у нас двое, и оба сейчас на заставе.

— Возчиков искать не придётся, если за солью приедут сами, — сказал я и дал Хлопову распоряжение. — Пиши письма. Первое Федосию Бурову, он ходит от Кривичей на восток и вскоре снова должен быть в Кузовке. Напиши, что барон Озёрполя развивает соляной промысел, и что первая соль уже есть.

Хлопов записал, обмакнув перо.

— Второе в Долгород, их купцам. Третье на север, в Морозгород, с тем же обозом, который повезёт долгородское. И везде пиши одно: соль есть, будет ещё, цену обсуждаем на месте.

— В Морозгород наши не ходят, ваше благородие, — осторожно заметил Хлопов. — Туда дорога идёт через Саровск, а их тракт мимо нас.

— Пусть письмо идёт хоть через третьи руки, лишь бы дошло, — невозмутимо произнёс я. — Слух о соли ходит быстрее любого гонца.

Луна перевернула страницу и что-то пометила у себя. Я смотрел на мешки, сложенные под навесом, и думал совсем о другом.

Вольный ратник берёт серебром, это верно. Только серебро нужно ему не само по себе. За него он покупает еду, одежду, доспехи с оружием, и то, чем набивает брюхо в трактире. А соль можно поменять на что угодно, её часто берут охотнее монеты.

— И ещё одно поручение, — сказал я. — Клим пусть даст весть по заставам, в Кузовку и на перевал. Барон Озёрполя берёт вольных ратников. Задаток солью, жалование солью и серебром, когда пойдёт торг. Кто хочет место в дружине, приходит сам.

— Придут не лучшие, — заметила Луна.

— Знаю, — ответил я. — Мне нужны крепкие бойцы, наберём, кого сможем.

С людьми у нас была главная проблема. Но письма ушли быстро, в тот же вечер.

И следующие дни тянулись обычным порядком. Кузнецовы доделали первую дюжину наконечников, и Клим сразу утащил их на плац. Агата с мальчишкой из Храбровки перебрала все свои склянки и осталась им довольна. Иван с утра до темноты возился с молотом на выгоне за конюшнями, и земля там уже напоминала поле, по которому прошло стадо кабанов.

Весть о наборе разошлась быстрее, чем я думал. И вольные ратники начали появляться совсем скоро. Я принимал их во дворе большого дома, сидя на лавке у крыльца. Олаф стоял слева, Клим справа, Соловьёв привалился к столбу навеса, а Ярослава устроилась на перилах и смотрела за всем сверху.

Первым подошёл плотный мужик лет тридцати пяти.

Тёмные волосы стрижены коротко, борода подровнена, кольчуга сидела на нём как надо и не висела, сапоги были городской работы, с целыми подошвами. Синяя аура держалась спокойно, уровня крепкого Ворона.

— Ермил Кожин, — представился он. — Год без найма, до того ходил при обозах на юге.

— Что умеешь?

— Всё, как положено: строй, копьё, меч, — отозвался он. — В походе не стану обузой. Место в дружине мне подходит, барон, а про задаток спрашивать не стану, сам вижу, что у вас тут тяжело.

Решение сразу я принимать не стал и отправил его заниматься с Иваном. У него уже руки чесались применить в деле молот. Вот только Ермил выделялся. И не скажу, что это было хорошо. Человек, который год не имел найма, не сохранил бы такую кольчугу и такие сапоги. А если бы и сохранил, то первым делом спросил бы, сколько ему заплатят.

— Не подходишь, — сказал я.

Ермил, к моему удивлению, не стал спорить и не спросил почему. Просто кивнул,