Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Вторым пришёл парень лет семнадцати, тощий, с веснушками во всю физиономию, в отцовской куртке, висевшей на нём мешком. В руках он держал топор, тоже отцовский, судя по тому, как он его перехватывал.

— Гаврюха, — сказал он и сглотнул. — Двадцать лет.

— Ауры у тебя нет, оружия своего нет, — перечислил я, рассматривая паренька. — Да и лет тебе не двадцать. Иди домой.

— Господин барон, да я ж…

— У меня дружина, а не приют, — я поднялся с лавки. — В первом бою ты ляжешь сам и утянешь того, кто встанет рядом. Иди домой, Гаврюха.

Клим проводил его глазами и хотел было что-то сказать, но передумал.

Третьего я приметил ещё до того, как он открыл рот.

Ростом он был с Ивана, только сухой и сутулый, лет за пятьдесят. Седая щетина, рваное левое ухо, руки в старых белых шрамах. Доспех добротный, но сильно потёртый, и на нём не осталось ни знака, ни родового цвета: всё срезано и заделано аккуратными заплатками. Серая аура в нём была крепкой, и я сразу понял, что передо мной Волк.

— Богдан Шило, — назвался он.

— Откуда?

— С западной стороны.

— Бумаги имеются?

— Нет.

— Где служил?

— Где придётся, — сказал он. — Долго.

Олаф чуть сдвинулся с места, и его серая аура коротко качнулась навстречу чужой, как делают ратники, когда меряются силой. Богдан на это не ответил ничем.

— Чего просишь?

— Еду, угол и работу, — коротко ответил Богдан. — Серебро не нужно.

— Всем нужно серебро, — возразил я.

— Мне его некуда тратить, барон.

Человек с такой аурой нашёл бы место в любой дружине отсюда до Москвы, а в Саровске ему дали бы вчетверо. Значит, ни в одну из этих дружин ему идти было нельзя.

— Беру, — решил я. — На первое время Метку поставлю и буду обновлять.

— Как скажете, — согласился Богдан.

Последним подошёл худой парень лет двадцати пяти. Длинные волосы перевязаны шнурком, ряса перешита в куртку и явно с чужого плеча, на шее болтался деревянный знак. Оружия при нём не было вовсе, а руки у него были такие, что ими только перо держать.

— Афоня Свечнев, — сказал он. — Послушник. Бывший.

— Послушники мне ни к чему, — покачал головой я.

Дело уже шло к закату и набор вольных ратников казался весьма удручающим.

— Я многое умею, ваше благородие, — спокойно ответил он. — Кровь останавливаю на любой ране, кроме самой скверной. Жар снимаю. Умею закрыть порез так, чтобы он не загноился, а если рана уже гниёт, вычищу. Кости складывать меня учили в обители, там это умели все.

Соловьёв поймал мой взгляд и пожал плечами.

Лекаря у нас не было ни в Диких землях, ни под Суходольем. Афоня в бою не постоит, зато после боя будет стоить троих.

— Беру, — сказал я. — Угол получишь при лазарете, склянки и всё прочее у Агаты, слушаться будешь её как меня. Понял?

Афоня поклонился и отошёл, так и не спросив про жалование. В итоге, из шестерых пришедших я взял двоих. Клим потом сказал, что зря отпустил Кожина. Мужик годный, а у нас людей нет. Олаф промолчал. Ярослава спустилась с перил и спросила прямо, что мне не понравилось.

— Деньги у него водятся, — ответил я. — И вопрос: откуда?

Больше она ничего выяснять не стала.

Оба новых потихоньку начали обживаться.

Богдану отвели место в казарме, и он в первый же вечер молча перебрал всё оружие в стойке, выправив то, что можно было выправить. Афоня перетащил свои пожитки в закуток при лазарете, и Агата сразу нагрузила его работой, а к ночи они уже спорили о том, чем правильно промывать рану.

Тем же вечером пришло письмо из Саровска. Хлопов принёс его, держа двумя руками, и я сломал печать сам. Внутри было выведено:

'Барону Тимофею Темникову, хозяину Озёрполя, от барона Ждана Векшина Саровского.

Поздравляю вас, сосед, со вступлением во владение и желаю долгих лет и доброго хозяйства. Слышал я, что на Стылом озере вновь задымила варница, и радуюсь этому, ибо земля наша без соли скудеет, а с солью живёт.

Предлагаю вам по-соседски: всю соль, какую даст Серебово, буду брать сам, своими телегами и на месте, круглый год, не глядя на распутицу и снег. Цену даю тридцать копеек за пуд, деньги вперёд за половину.

Дорога до Кузовки нынче неспокойна, и купцы через неё ходят редко. Я же беру ваш товар у порога, избавляя вас от хлопот и опасностей.

С уважением к соседу и роду его'.

Я прочитал письмо и положил на стол.

— Это не покупка, ваше благородие, — тихо сказал Хлопов. — Это он вам показывает, что покупатель у вас будет один.

— Ответы от других есть? — спросил я.

— Ни одного, — покачал головой Хлопов. — Буров ещё не дошёл до Кузовки, а из Долгорода новости ходят долго.

Тридцать копеек это вдвое меньше той цены, что назвала Луна, и втрое меньше того, что дали бы за перевалом. Но думал я не о цене.

Письмо пришло слишком вовремя. Мои собственные письма ушли совсем недавно и ещё толком никуда не дошли, набор я закончил в полдень, а к вечеру у меня на столе уже лежало предложение из Саровска с точной ценой и с обещанием брать товар у порога.

Я вышел из дома.

Клим торчал во дворе с тремя мужиками, вернувшимися из Вельчи, и они разбирали привезённые с занятий щиты, откладывая в сторону те, что треснули.

— Клим, удвой дозор на дороге вдоль озера, — сказал я. — И поставь людей на повороте у болот, там, где дорога зажата между водой и лесом.

— Сделаю, господин барон.

Он уже собирался уходить, когда я остановил его.

— Второй обоз из Серебово когда?

— Так сегодня и ждём, — ответил Клим. — Двенадцать пудов привезти должны. К вечеру должны быть, а то и раньше.

Солнце к тому времени уже висело над перевалом и шло к горизонту.

Я вышел на пристань, откуда дорога вдоль озера просматривается до самого поворота у болот, и Клим с мужиками подтянулись следом, хотя я