Чёрный ратник 7 - Макс Гато

И ни вечером, ни к полуночи на дороге так никто и не появился.

— Клим, поднимай всех, — сказал я, не оборачиваясь от воды. — Своих десяток, лошадей выдели каждому. Выходим немедленно.

— В самую темень, господин барон? — тихо спросил Клим.

— Если обоз ещё на дороге, я хочу проверить, что его так задержало.

Клим ушёл, стуча палкой по доскам, и через четверть часа двор большого дома был полон людей и лошадей.

Ближники собрались быстрее всех. Ярослава вышла уже в броне и с двумя подсумками зелий, Иван приладил молот за спину и стоял у коновязи, перекатываясь с пятки на носок. Матвей затягивал ремни на кольчуге отца, а Соловьёв набивал колчан, отбирая стрелы по одной.

— Гнуса будите, — велел я Хлопову, выскочившему на шум. — Пусть одевается и садится в седло, поедет с нами.

— Ваше благородие, у него нога, — осторожно заметил он.

— Доедет, — отрезал я.

Гнус явился через пять минут, растрёпанный, в накинутом поверх рубахи кафтане, и забрался в седло с третьей попытки. Спрашивать, зачем он понадобился посреди ночи, маг не стал.

Богдана и Афоню я тоже взял с собой. Новых людей нужно смотреть в работе, а не на плацу, и я хотел увидеть обоих прежде, чем решу, куда их поставить. Богдан взял с собой только оружие и сел в седло так, будто просидел в нём половину жизни. Афоня сунул в седельную сумку холщовую поклажу со склянками и всю дорогу трясся на лошади из стороны в сторону.

Олафа я оставил в городе.

— Ворота запереть, поставить дозор на пристани, — сказал я ему уже из седла. — Если к утру мы не вернёмся, ты знаешь, что делать.

— Всё будет сделано, — отозвался он.

Мы отправились на север по дороге вдоль озера, и ехали рысью, насколько позволяла ночь. Луна стояла высокая, вода лежала справа спокойным серым полем, а слева тянулся лес, подступавший к обочине вплотную. Через полторы версты после брода дорога сужалась и зажималась между водой и стеной деревьев, и вот там, на повороте у болот, я велел сбавить ход.

Телегу мы нашли в двухстах шагах за поворотом. Она лежала на боку в канаве, с переломанной осью, и одно колесо ещё держалось на ступице. Мешки были вспороты и вывернуты. Соль высыпали прямо на дорогу и растоптали, и в лунном свете дорожная грязь белела так, что её было видно за полсотни шагов.

Возчиков лежало трое, четвёртый отполз к обочине и умер уже там, у самой воды. Двоих людей Клима мы нашли по другую сторону телеги, и оба они успели вытащить оружие. Лошадей не было.

Клим слез с седла, доковылял до своих и присел рядом на корточки.

— Мишка и Онуфрий, — сказал он глухо. — Мишку я весной брал, он у меня в третьем ряду стоял. Хороший был мужик, тихий.

Иван молча начал перекладывать тела к обочине, чтобы они не лежали в грязи. Афоня прошёл вдоль всех пятерых, потрогал шеи и поднялся, тяжело вздохнув.

Я обошёл место дважды: сперва шагом, потом на корточках, разглядывая землю.

Соль не взяли. Даже пуда не забрали, а вывалили и втоптали, и делали это старательно, потому что растоптанная полоса тянулась вдоль всей телеги. Разбойник соль забирает. Она стоит денег, её легко сбыть и не надо объяснять, откуда взял.

Возчики лежали кучно, один поверх оглобли, и ни один не успел отбежать. Люди Клима, наоборот, получили удары спереди, в грудь и в горло, а у Онуфрия была подрублена нога ниже колена, и только потом его добили.

— Их разделили, — сказал я. — Сперва встали поперёк дороги и остановили телегу, а потом ударили сзади, из леса. Возчики побежали вперёд, там их и положили, а эти двое развернулись к лесу и приняли бой.

Ярослава прошла по обочине и остановилась там, где трава была примята широкой полосой в десяток шагов. Полоса уходила вглубь, и мы пошли по ней вдвоём.

Стоянка нашлась шагах в шестидесяти от дороги, на маленькой поляне между елями. Здесь они сидели долго. Земля была вытоптана до черноты, по краю лежали три ветки, срезанные ножом и подложенные под себя. Огня не жгли: ни кострища, ни золы, ни сажи на стволах. За поваленным деревом валялись обглоданные кости и хлебные корки, и было их столько, что на одного человека такого не выходило никак. В стороне, под молодой елью, темнел притоптанный холмик свежей земли.

— Яму выкопали, — сказала Ярослава, обойдя его. — Лопату с собой тащили. Разбойникам такое и в голову не придёт, они просто отойдут за куст.

— И просидели тут полсуток без огня, — задумчиво проговорил я.

Следы сапог я считал по отпечаткам у самой кромки поляны, где земля мягче. Вышло восемнадцать или двадцать человек, и ровно половина носила добротные сапоги. Троих я выделил отдельно, эти стояли позади всех, у дальних елей, и топтались на месте.

На суку в двух шагах от них висел клок тёмной ткани. Я снял его и растёр между пальцами. Сукно оказалось плотным, крашеным добротно, без домотканой рябизны, и такого сукна у меня в лавках Озёрполя не продавали вовсе.

А Соловьёв выковырял арбалетный болт из ствола сосны у самой дороги.

— Тим, погляди, — позвал он. — Я такие в Ярмуте видел, на оружейном ряду.

Болт был короткий, с гранёным бронебойным наконечником, и древко у него шло идеально ровное, обточенное мастером. Оперение тоже было качественным. Всё это стоило дороже, чем могли себе позволить бандиты.

— Дорогой боезапас, — оценил я.

Гнус всё это время ковылял вдоль опушки, опираясь на палку и трогая ладонью стволы. Дойдя до третьей ели от дороги, он остановился и поманил меня к себе.

— Сигнальный оберег тут стоял, ваше благородие, — сказал он. — Один у дороги сидит и смотрит, остальные в лесу ждут. Хитро.

Кора на стволе отслоилась широким лоскутом, и изнутри её прихватило чёрным, как прихватывает дерево, когда с него срывают чужую магию второпях. Я провёл по обугленному слою пальцем и почувствовал слабую остаточную ману.

— Работа не деревенская, — добавил Гнус. — Адепт, вроде меня, только помоложе и порукастее.