Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей

* * *

* «В нетрезвом виде и неопрятной одежде вход воспрещен» — стандартная табличка на дверях советских ресторанов.

Снова мы печатали фотографии чуть ли не до полуночи, снова были проводы и прощания. Загоревший и отдохнувший Борис отбыл в Москву.

Первое сентября в этом году выпало на воскресенье, так что Васькин отпуск продлился ещё на денёк.

Мама к тому времени давно уже работала. Из-за моей задержки в Москве я немного спутал ей планы: на работу она должна была выйти первого августа. Но ей пошли навстречу и позволили сдвинуть график.

По-моему, учителя во все времена жалуются на нагрузку — и, надо признать, не без оснований. Весь август в школе шла подготовка к новому учебному году: составляли и утверждали поурочные планы, расписания и учебные программы. Во второй половине месяца проводились районные и городские учительские конференции, августовские совещания, на которых доводили до педагогов новые указания и задачи.

Ещё в августе учителя принимали переэкзаменовки у школьников, оставленных на лето для повторных испытаний. Что-то я не помнил подобного в школах двадцать первого века. В моем времени троечников тянули за уши ради школьных рейтингов, а в пятьдесят седьмом всё было строго: не сдал весной математику или русский — изволь всё лето зубрить правила. Если ученик заваливал и эту переэкзаменовку, его официально оставляли на второй год.

Мама обещала мне, что больше одной ставки брать не станет. Свой класс она выпустила весной, так что появилась надежда хотя бы на время избавиться от классного руководства. Но завуч рассудила иначе: такой опытный преподаватель, как мама, просто обязан взять новый класс. А значит, ей снова предстояло задерживаться в школе, возиться с учениками и вести их до выпуска. До пенсии маме оставалось ещё пять лет.

В 1956 году в СССР вышел новый закон о пенсиях и начался настоящий «пенсионный бум», так как выплаты стали реально ощутимыми. И если до этого народ предпочитал работать по мере сил, то теперь многие, кому подошёл возраст, предпочли выйти на заслуженный отдых. Пенсии теперь реально обеспечивали жизнь. До этого минимальная пенсия составляла пятьдесят рублей в месяц, максимальная сто двадцать рублей. При Хрущёве пенсии подняли почти в три раза.

Я прикинул, сколько примерно будет получать мама. Поскольку у неё стаж будет более тридцати лет, то после денежной реформы 1961 года пенсия мамы будет примерно рублей семьдесят. Для шестидесятых это значительная сумма. Особенно если сравнивать с колхозниками, которые пенсии вообще не получали.

Вот это я совершенно не понимал. Ну как так? Якобы колхоз предоставлял колхознику осенью часть урожая. А остальное? Да даже элементарно хлеб купить нужны деньги. Вроде, какие-то копейки (наверное, именно для покупки хлеба) им платили. Мясо, яйца, молочное предполагалось, что пенсионер должен со своего хозяйства иметь. Всё равно у меня в голове не укладывалось за счёт чего он должен был покупать одежду и обувь?

Баба Лиза у нас никогда не работала, жила на иждивении детей, поэтому собственной пенсии по старости у неё не было. Правда, она получала пенсию по случаю потери кормильца — за погибшего в 1943 году Шурасика. Сумма была немаленькая по сравнению с обычными пенсиями: пятьсот пятьдесят рублей в месяц.

Впрочем, и маму, и бабушку я обеспечу. Денежный вопрос для меня теперь был настолько незначительным, что мамино рвение в школе начинало меня откровенно раздражать. Если её послушать, кроме неё, школьников учить просто некому!

У меня тоже началась учёба. И первым человеком, пожелавшим меня увидеть, оказался наш военрук. Парни-студенты перед пятым курсом летней производственной практики не имели. В июле они проходили военные сборы. И мне тоже стало интересно: присвоят ли мне звание лейтенанта технической службы запаса, если я перепрыгнул с первого курса на третий, а с третьего — сразу на пятый?.

Сборы мой курс проходил где-то в лагере за городом, а я в это время находился в Москве, в Институте биофизики Минздрава, и запускал в производство гемостатическую губку.

Начальник военной кафедры, полковник Каменев, стоило мне войти и доложить по форме, как тяжело вздохнул и подпер кулаком подбородок.

— Ну что, товарищ Ломоносов кубанского розлива, явился? — поинтересовался он. — Садись. Всю отчётность мне к чертям спутал! У меня на тебя в журнале три четверти клеток пустые! На первом курсе ты реактивы в лаборатории переливал, тактику химвойск прогуливал. На сборы весь курс уехал, а на тебя директива из Москвы, из самого министерства: «Откомандировать для нужд оборонной медицины».

Он похлопал ладонью по толстой папке с моим личным делом.

— С одной стороны, Валентин, по уставу я тебя до государственных экзаменов по военной подготовке допускать не должен. Ты автомат-то хоть разбирать помнишь как? А с другой стороны… — Полковник хмыкнул. — Прислали мне тут документ. Твоя кровоостанавливающая губка на испытаниях в полевых госпиталях такие результаты показала, что просто нет слов. А это, парень, спасённые жизни. Моих однополчан в сорок третьем такая штука спасла бы.

Он помолчал, ещё раз похлопал по папке и продолжил:

— Короче, Москва твою работу в Институте биологической физики Академии Наук официально засчитала вместо лагерного сбора. Провели как научно-исследовательскую работу в интересах Министерства обороны.

Каменев придвинул ко мне бланк ведомости, попросил расписаться и продолжил:

— Звание лейтенанта ты получишь, не переживай. Документы оформят как положено. Уж натянем мы тебе эти часы, Родина не поймёт, если мы целого изобретателя без погон оставим. Но учти: в июне на государственном экзамене я с тебя три шкуры сдеру! Забудешь формулы дегазации — лично в рядовые разжалую и в дисциплинарный батальон отправлю. Свободен, товарищ студент. Шагом марш писать свой диплом!

— Есть, писать диплом!

Я расплылся в радостной улыбке и вышел из кабинета. Натянут, значит, часы. Ну и отлично. Погоны лейтенанта технической службы лишними точно не будут. Про дегазацию полковник, конечно, пугал — формулы хлорной извести и монохлорамина я бы и во сне без запинки выдал, для химика моего уровня это вообще детский сад.

После я отыскал свою новую группу и принялся знакомиться. Они меня почему-то знали, а я даже лиц не мог вспомнить. Слишком редко я бывал в институте, чтобы они