Время, вперед! - Артём Март

Костин снова переглянулся с Завьяловым.

Дементьев же устало уронил голову и прикрыл глаза.

Шаги в коридоре заставили его открыть их обратно. К уборной кто-то приближался.

Прапорщик быстро, с трудом принялся подниматься, бойцы подхватили его под руки, чтобы помочь.

Звук шагов прекратился. Дементьев поднял взгляд.

Перед ним, шагах в пяти, стоял один сержант из соседней палаты. Дементьев был с ним знаком. Грузный, с бычьей шеей, вечно хмурый, сержант уставился на прапорщика.

Его звали Родиком. Родиком Лыткиным.

— Чего уставился? — рявкнул прапорщик. — Шагай мимо.

Родион не ушёл. Он смотрел на него исподлобья.

— Это ты устроил? В столовой? — спросил он. — Селихова хотел отравить?

— Не ты, а вы, — процедил прапор. — Со старшим по званию говоришь, щегол. И вообще — тебе какое дело?

Родион хмыкнул.

— Да просто… просто этот прапорщик Селихов меня достал. Да и вас, как я вижу, тоже.

Нина вошла после обеда.

Я лежал на койке, заложив руку за голову и глядя в потолок.

В палате было тихо, только Гусев шуршал страницами какого-то старого журнала. Остальные дремали. Лопатина и вовсе не было в палате.

Нина несла перед собой лоток с бинтами, ножницами и пузырьком антисептика. Она поставила лоток на тумбочку и отрывисто сказала:

— Я повязку поменять.

Я сел, спустил ноги. Стянул с себя фуфайку. Нина осмотрела старую повязку. Потом принялась вскрывать и разматывать её. Пальцы у неё двигались резко, дёргали ткань, и я почувствовал, как присохший участок бинта слишком резко отходит от раны, беспокоя швы. Я стиснул зубы от краткой вспышки боли, но она заметила это.

— Простите, — бросила она, не поднимая глаз.

— Ничего.

Она продолжила. Я смотрел в окно. Потом взглянул на девушку. Заметил, как она хмурится, как поджаты её губы. Обычно она работала мягче. Сегодня — будто срывала на мне какую-то свою досаду. Я не торопил. Ждал.

Когда она потянулась за чистой салфеткой, я спросил:

— Нина, вы сделали, что я просил?

Она мельком глянула на меня, потом снова на рану.

— Сделала… — кратко и как-то нехотя бросила она.

— И что-нибудь узнали?

Нина промолчала. Обработала края раны, наложила свежий бинт. Её пальцы уже не дрожали, но оставались напряжёнными.

— В нашем отделении их нет, — сказала она наконец.

— Вы уверены?

— Конечно уверена, — раздражённо бросила она. — Я смотрела. В журнале нет фамилий, что вы назвали. Да и вообще, в наше отделение в тот день никто, кроме вас, не поступал.

Я глянул на неё. Бросил:

— Ладно. Спасибо, что согласились помочь.

Она ещё немного помолчала, докачивая работу. Потом выпрямилась. Вздохнула.

— Но в травматологии лежит один пограничник, — сказала она. — С огнестрельным ранением ноги. Фамилию не помню, но все говорят, он из Афгана. Привезли почти одновременно с вами.

Я задумался. Что ж. Это мог быть Горохов. Впрочем, мог и не быть. Однако стоило это проверить.

— Хорошие новости. Это может быть мой сержант.

Нина закрепила бинт, отступила на шаг. Собрала старые салфетки и обрывки бинта в лоток, но уходить не спешила.

Да и вообще, казалась она мне сегодня какой-то странно молчаливой, напряжённой и… нервной.

— У вас что-то случилось? — нахмурился я. — Опять тот прапор, что ли?

Она вздрогнула, будто я застал её за чем-то постыдным.

— Нет-нет! Ничего. Просто не выспалась… — выдохнула она.

Я не поверил.

— Я же вижу. Вы нервничаете.

Она не ответила. Отвернулась к окну. Я ждал. Наконец, не оборачиваясь, она произнесла тихо:

— К вам сегодня приходила девушка. Молодая. Симпатичная. Но её не пустили, потому что время посещений было неподходящее.

Я нахмурился.

— Девушка? Вы её видели?

Она покачала головой.

— Нет. Мне рассказали в регистратуре.

В голове на миг возник образ Наташи. Он вспыхнул, как яркая звезда. Сердце сжалось и тут же отпустило. Я ничего не ответил, но, видимо, лицо меня выдало.

Нина повернулась. В её взгляде была какая-то упрямая грусть.

— Вы расстроены, что её не пустили? — спросила она.

Вопрос показался мне странным, но я всё же ответил:

— Если это та, о которой я думаю, то я бы хотел её увидеть.

Нина вздохнула. Отвела взгляд. Казалось, она смотрит на грязные, бурые от сукровицы и йода обрывки бинта, лежащие в лотке.

— Она обещала вернуться завтра. Так что не волнуйтесь, — медсестра криво усмехнулась. — Скоро вы увидите вашу невесту.

Она сказала слово «невеста» с нажимом, будто пробовала его на вкус, и оно ей не понравилось. Потом взяла лоток и пошла к двери.

— Нина, — окликнул её я.

Она остановилась. Обернулась.

— Да, Саша? — сказала она, и во взгляде её блеснула какая-то странная надежда.

— Спасибо, — ответил я.

Надежда погасла.

Она кивнула и вышла.

После ухода Нины в палате снова стало тихо, но ненадолго.

Гусев со скуки отбросил журнал, Брехунов проснулся и теперь сидел на койке, почёсывая затылок. Лопатин и Сухов о чём-то негромко переговаривались у окна. Я лежал, прикрыв глаза, и слушал их вполуха.

Первым засмеялся Лопатин. Смех у него был заразительный, с подвизгиванием, и я невольно открыл глаза. Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и тыкал пальцем в сторону Брехунова:

— А я тебе говорю, он так бежал, что тапки сверкали! Я думал, он дверь с петель снесёт!

Брехунов захихикал, прикрывая рот ладонью.

— А как он задницу придерживал! Как баба, честное слово!

Сухов усмехнулся, но сдержанно, чужой позор явно не доставлял ему особого удовольствия.

— Ну, посмеялись, и хватит, — сказал он. — Он прапорщик всё-таки.

— Он скотина и сукин сын! — отмахнулся Лопатин. — Только и может ходить как павлин да к медсестрам приставать!

Я не вступал в этот разговор. Желания особого не было.

Правда, Дементьев и впрямь показал себя не лучшим образом, но смаковать это я не собирался. Лопатин же, наоборот, не унимался, размахивая руками и кривляясь, пытаясь изобразить отчаянное отступление прапорщика Дементьева из столовой госпиталя.

— А вот так! Вот так он бежал! — смеялся Дементьев. — Рожа красная, задница в кулаке!

Брехунов зашёлся смехом, схватился за живот. Даже Гусев, до этого молчавший, не выдержал и хрюкнул. Только Родион, лежавший лицом к стене, не шевельнулся.

— Да ну тебя, Лопата, — выдохнул Сухов, но тоже улыбнулся. — Когда-нибудь брякнешь что лишнее про какого-нибудь офицера, и будешь тада знать.

— А ты думаешь, не брякал? — Лопатин картинно удивился, а потом разулыбался. — Я тебе как-нибудь расскажу про нашего ротного. Погоняло у него было «капитан поломой»,