Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Кто рисовал?

— Девица Бутурлина, ваше величество, — сказал Виллие.

— Бутурлина? — Государыня подняла голову. — Та самая, чьи таблицы я велела отдать в Смольный?

Настя вышла вперёд и присела в реверансе. Щёки у неё вспыхнули, но глаз она не опустила, и я затаил дыхание.

— Та самая.

— Невеста? — спросила государыня, переводя взгляд с неё на меня.

— Невеста, ваше величество, — ответила Настя сама. — Мы венчаемся после Успенья.

— За человека, которого держат за изменника?

— Он не изменник, — резко вступилась Бутурлина.

Голос у Насти не дрогнул, только пальцы стиснули край шали. При всём дворе и при Ладомирском моя невеста сказала это за меня, и назад ей теперь дороги не было. Государыня смотрела на неё, а потом повернулась ко мне.

— Не подведите её. Успейте до Успенья.

Секретарю она велела, чтобы такие телеги завели во всех её заведениях, а описание с рисунком отослали военному министру, от её имени. Военным министром был генерал Вязмитинов, через чью канцелярию шёл приказ о моём аресте. Теперь его канцелярии предстояло читать мою телегу.

— А для Петербурга нужна бы ещё карета, — сказал я. — Для увечных с улицы. Лыткина мы везли на щите в мужицкой телеге.

В моём веке такие кареты с красным крестом ездили по любому городу и приезжали за десять минут. Здесь в городах таких не было нигде.

— Напишите мне об этом, — ответила государыня. — Особо. Когда оправдаетесь.

Ладомирский подошёл ко мне, когда государыня уже повернула к дворцу.

— Поздравляю, господин Салтыков, — сказал он учтиво. — У вас теперь два поручителя. Вдвое больше людей за вас отвечают.

Он поклонился мне и пошёл прочь. С луга он уехал прежде конца смотра, сославшись на дела в Коллегии, хотя на Преображение все присутствия стоят запертые, и это я себе отметил.

Виллие поравнялся со мной, когда смотр кончился, и заговорил, не поворачивая головы.

— Вы мне не доложили про письмо, Салтыков. А я за вас ручался перед Комитетом.

— За это я отвечу, Яков Васильевич.

— Ответите. — Он хмыкнул. — Вы полезный. И я это ценю. Куда больше, чем раньше. Даже при том, что вас сейчас обвиняют. Только впредь докладывайте. Лишь этого я от вас требую.

Государыня дала мне время до Успенья. Ладомирский уехал раньше всех, и зачем он так спешил, я, полагаю, пойму лишь позже.

Очередной ход моего врага.

* * *

В Петербург мы вернулись затемно. Настю с матерью я довёз до Литейной, а у моего дома на Кирочной Ширяев вышел из кареты следом за мной, потому что велено ему было довести меня до самой двери.

Старшая тётушка ждала нас на крыльце со свечой. Свеча у неё в руке дрожала, чего я за ней прежде не замечал.

— Вам письмо, батюшка мой, — сказала она. — Из Франции.

Она протянула мне пакет, и я увидел плотную бумагу и красную печать с орлом, а надо всем моё имя, выведенное по-французски крупно и с росчерком.

— Человек какой-то занёс, как стемнело. По-русски говорит худо. Сказывал: от пана Ляховского. А Егорыч ваш за ним побёг, только его и видели.

Пакет я взял машинально и только тогда понял, что держу в руке.

Письмо из Франции!

Пан Ляховский служил хирургом в гвардии Бонапарта, а письмо от него пришло в дом человека, которого два дня назад взяли за измену и выпустили на поруки.

В моём деле лежала пятая строка, «через него пишите мне и впредь», и не хватало Комитету одного: доказательства, что такая переписка и правда идёт. Теперь это доказательство лежало у меня на ладони, с французской печатью, и пришло оно как раз в тот вечер, когда рядом со мной стоял пристав.

Вот зачем Ладомирский сказал «вдвое больше». Ляжет это письмо в Комитет, и вместе со мной упадут оба моих поручителя. Барон первым.

Ширяев шагнул ко мне, и по лицу его было видно, что дело это ему совсем не по душе, только служба есть служба.

— Пожалуйте письмо, сударь, — сказал он и протянул руку. — Сейчас же. Я должен его видеть.

— Видеть его извольте, — сказал я и протянул Ширяеву пакет. — А вскрывать его станет Комитет.

Прятать письмо было нельзя, это сочли бы признанием. Вскрой я его сам, и завтра скажут, что я из него что-то вынул или подменил. Оставалось отдать его целым, при свидетелях, и так, чтобы до Комитета к нему не прикоснулся никто, ни я, ни полиция.

Внутри у меня всё кипело. Ладомирский сделал второй ход, и сделал его чисто, руками чужого человека и в моё отсутствие. Только отвечать ему сгоряча я не собирался.

Ширяев повертел пакет в руках, поглядел на печать с орлом и на французские буквы и вздохнул так тяжело, что мне стало его жаль.

— Дело говорите, сударь, — сказал он. — Мне его вскрывать тоже не с руки. Скажут потом, что полиция сама подложила. — Он помолчал и прибавил тише. — И вот что ещё скажу, между нами. Двадцать лет я в полиции. Когда письмо приносят ровно в тот вечер, когда при хозяине стоит пристав, мне такое не нравится.

Протокол мы писали прямо в сенях, на тётушкином сундуке, и свечу держала она сама. Ширяев записал, что пакет принёс неизвестный человек в дорожном плаще, говоривший по-русски худо, что приняла его старшая тётушка, Евпраксия Ильинична, и что меня в ту пору дома не было.

— И ещё прошу записать, где я был весь нынешний день, — сказал я.

— Где? — Ширяев поднял на меня глаза. — Да при мне же. В Павловске.

— Вот это и запишите. Лучшего свидетеля, чем пристав, который с утра до ночи не спускал с меня глаз, мне во всём Петербурге не найти.

Ширяев хмыкнул в усы и записал. Пакет я обернул чистым листом, и пристав приложил к сургучу свою печать. Тётушка, ни слова не говоря, сняла с пальца старый перстень с гербом и приложила его рядом. Пальцы у неё дрожали, и перстень она снимала долго. Теперь подменить письмо можно было, только сломав обе печати.

— Это я его взяла, батюшка мой, — проговорила она, когда Ширяев ушёл. — Своими руками. Совсем старая стала, чужим людям двери отворяю.

— Вы сделали всё верно, сударыня, — ответил я. — Не возьми вы его, пакет лежал бы у меня на крыльце, и первым его нашёл бы пристав. А так у меня есть протокол и свидетели.

Егорыч вернулся ко мне за полночь, весь в пыли,