Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Барин, — сказал он, утирая усы. — Поляк ваш вовсе не поляк. Это тулуп был, тот самый, с бородой лопатой, что весной за вами ходил. Бороду сбрил, плащ накинул, а у церкви снял шапку и неторопливо перекрестился, как тогда у больницы. Я его по этой привычке и признал. Да и крестился он по-нашему, справа налево, а поляк крестился бы слева направо. У Аничкова моста чуть не потерял в толпе. За мостом он и по-русски заговорил, с бабой торговался, чисто, не хуже нас с вами.

— Куда он пошёл?

— На Фонтанку. Дворник тамошний за пятак сказал, что квартиру во втором этаже снимает молодой барин Ладомирский. Вышел к тулупу камердинер, сунул что-то в руку, и тулуп ушёл.

Кулаки у меня сжались сами. Вот зачем Ладомирский уехал из Павловска раньше всех! Пока мы досматривали смотр, он торопился отправить мне письмо из Франции, написанное здесь, в Петербурге.

До сих пор тулуп бегал с докладами на Сергиевскую, в дом дяди. Нынче он побежал прямо к племяннику, и кому он служил весной, я бы теперь не поручился. А знает ли обо всём этом сам Вышеславцев, мне ещё предстояло выяснить.

— Ступай обратно, — велел я Егорычу. — Гляди, кто к нему ходит. Утром пришлю тебе смену.

Подбросил Ладомирский ловко, только теперь я знал, чей камердинер заплатил за это письмо. До Комитета оставалось полтора дня.

* * *

Барон Бутурлин явился ко мне на Кирочную на рассвете, когда Гришка ещё только ставил самовар, и пришёл не один.

За ним в ворота вошли четверо его стариков, отставных солдат в старых мундирах с начищенными пуговицами, и встали у меня во дворе в шеренгу. Правофланговым стоял седой солдат с трубкой в зубах, тот самый, что стелил мне полы.

— Караул к тебе привёл! — объявил барон на весь двор. — Егорыч мне ночью всё доложил. Письма тебе подкидывать вздумали? Едем на Фонтанку, Михайло! Я этого камер-юнкера из постели вытащу!

— Никуда мы не поедем, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Тронете его хоть пальцем, и в четверг Комитет станет разбирать уже вас. А караул мне нужен, это вы угадали.

— Нужен? — Барон даже растерялся.

— Двоих поставьте у ворот, чтобы ко мне больше ничего не подкинули. А двоих пошлите на Фонтанку, сменить Егорыча. Пусть стоят у той квартиры и смотрят, кто входит и выходит. Только руками никого не трогать.

— Слыхали, ребята? — Барон оглянулся на своих стариков, и плечи у него распрямились. — Караул! Вот это по-нашему!

Старики подтянулись так дружно, что у одного хрустнуло в спине, и барон тут же развёл их по моим постам, как когда-то под Очаковом.

Старшая тётушка вышла на крыльцо с клюкой и повела меня с бароном в залу. Полы там лежали всё те же, между досками за лето разошлись щели, а в соседней комнате пол так и не настелили.

— Одиннадцать дней до свадьбы, — объявила тётушка и постучала клюкой по доске, которая под ней заходила ходуном. — Гостей куда сажать прикажешь? На балки?

Правофланговый покраснел и уставился в потолок.

— Полы, Пётр Кузьмич, я отдам охтенской артели, — сказал я. — На Охте плотники селятся ещё с Петра — лучше их в Петербурге никто доску не кладёт. Положат сухую за неделю. А ваши старики нужны мне на карауле, там им замены нет.

— И то верно, — помолчав, кивнул барон и пожевал ус. — Солдатское дело караул. На коленках пускай охтенские ползают.

На пост к моим воротам седой солдат ушёл первым и шагал так браво, что Гришка с самоваром посторонился.

Дарья Гавриловна приехала следом, с Настей. Глаза у баронессы были красные, и я понял, что на Литейной этой ночью не спал никто.

— Михайло Алексеевич, — начала она, не садясь. — Священнику я сказала: восемнадцатого, как уговаривались. А нынче ночью вам подкинули письмо из Франции. Может, перенесём венчание? Покуда всё не уляжется.

— Восемнадцатого, маменька, — тихо сказала Настя.

— Я не за себя боюсь. — Дарья Гавриловна посмотрела на меня прямо. — Я за неё боюсь. Обвенчаетесь, а через неделю вас вышлют. И куда ей тогда? За вами в Сибирь?

— За ним, маменька, — ответила Настя.

В зале стало тихо. Даже барон не нашёл, что сказать, и только засопел.

— Восемнадцатого! — Евпраксия Ильинична стукнула клюкой об пол. — Мне семьдесят девятый год, и ни на одной петербургской свадьбе я ещё не сиживала. Переносить не дам.

— В четверг Комитет, Дарья Гавриловна, — сказал я. — Если в четверг я не оправдаюсь, я сам приду к вам и сам попрошу отложить. Слово даю.

Настя побледнела, но спорить со мной не стала.

Баронесса долго смотрела на меня, потом кивнула и отвернулась к окну. Упрекать её за этот страх у меня язык не повернулся бы.

Гришка, мой слуга, вернулся с рынка с корзиной и с новостями.

— Барин, а на Песках, сказывают, порча, — выпалил он с порога. — У солдатки детей корчит, руки им сводит. А соседку ихнюю, бабку Мавру, бить собираются. Они с солдаткой из-за курицы лаялись, вот и говорят, что это Мавра навела.

— Корчит? — переспросил я. — Давно?

— Третий день. И у сапожника ихнего ноги огнём горят, кричит по ночам.

Руки сводит, ступни горят, и всё это сразу у нескольких соседей. Значит, все они ели одно и то же. А в Успенский пост на Песках едят больше всего хлеба, и нынче он новый, из свежей ржи.

— Гришка, неси мой ящик, — сказал я. — Идём на Пески. И скажи на кухне, чтобы хлеб покуда брали у немца-булочника на Литейной.

Если я угадал, скоро начнёт корчить половину Песков, а старуху к тому времени успеют забить насмерть.

* * *

До Песков мы с Гришкой добрались за полчаса. Места эти я помнил ещё по пожару позапрошлой осенью: деревянные дома в три окна да огороды с капустой.

У ворот одного такого дома толпились бабы, двое мужиков держали за локти маленькую сгорбленную старуху, и та только мелко крестилась. Я увидел, что кто-то уже поднял с земли палку.

— Отпустите её! — крикнул я. — Порчу навела не она!

— А вы кто такой будете? — обернулся ко мне здоровенный мужик в кожаном фартуке. — Погодите-ка… Не тот ли вы лекарь, что за измену сидел?

По толпе прошёл ропот, и палку подняли повыше.

— А ну как он нарочно? — крикнули из-за спин. — Изменнику что старуху извести, что детей!

— Нарочно я только лечу, — ответил я.

— Да это ж наш лекарь! — Из дверей выбежала худая баба в платке и встала между нами. —