Русский мотор - Виктор Гросов

Я еще раз прочел строку, набранную тем же шрифтом, что и остальные, и только тогда заметил, что Сергей Дмитриевич вернулся не один.

— Позвольте познакомить. Лидия Борисовна Яворская и Вера Александровна Трефилова, балерина Мариинского театра. Николай Ладогин.

Яворскую я узнал по фамилии. Аркадий недавно спорил с кем-то о ее игре, а в газете мне попадался отзыв о гастролях театра Корша. Ее саму на сцене я еще не видел: с Верой Соколовой мы ходили в Александринский на Островского.

Пока мы раскланивались, Лидия Борисовна успела ответить на приветствие с другого конца аудитории и попросить Сергея Дмитриевича непременно представить ее докладчику после заседания. Говорила она негромко, но внятно, без той поспешности, с какой обычно стараются вставить слово в чужой разговор.

Балерина Трефилова стояла чуть поодаль, придерживая перчатки узкими пальцами. Невысокая, очень стройная, в темно-синем платье со светлой отделкой у ворота, она сперва показалась совсем юной. Из-под небольшой шляпки выбивались темные завитки. У нее были отчетливо очерченные скулы, прямой нос и красивый рот, особенно заметный, когда она слегка разомкнула губы, собираясь заговорить. Но я загляделся прежде всего на глаза: она рассматривала меня открыто, с любопытством, и я прекрасно понимал, что сейчас тоже подвергаюсь оценке.

Трефилова держала голову высоко, свободно расправив плечи. Перед господином со стулом посторонилась почти не глядя: едва повернула корпус, и тот прошел, даже не задев ее юбки. Я проследил за движением и вдруг с удивительной ясностью представил ее у метро в моем Петербурге, в джинсах и простом свитере. Там на такую девушку тоже оборачивались бы. Платье скрывало фигуру, но по легкому повороту плеч, по тому, как она стояла, не переминаясь и не опираясь на спинку, чувствовалась привычка владеть каждым движением.

— Наш Купидон из «Пробуждения Флоры», — добавила Яворская. — Видели?

— К сожалению, нет.

— Я только первый год служу в труппе, — сказала Трефилова. — Так что вам простительно даже не знать моей фамилии.

Она улыбнулась, и я сообразил, что все еще стою посреди прохода, не предлагая дамам сесть. Признался, что с балетом знаком плохо, и отодвинул стул.

— Здесь можно? — спросила она, указав на место рядом со мной. — Отсюда стол хорошо видно.

Яворская села по другую сторону от нее. Сергей Дмитриевич извинился: его звали к докладчикам.

— Нас уверили, что сегодня будет на что посмотреть, — сказала Трефилова. — Я и попросилась с Лидией Борисовной. Она собиралась одна.

— Покажут прибор, который откликается на электрический разряд без соединяющего провода.

— А вы тоже будете показывать?

— Нет. Я по другому делу — двигатели строю.

Она взглянула на программу у меня в руках.

— Я подумала, вам выступать. Вы ее все перечитываете.

В ее голосе послышалась насмешка, и я с запозданием расправил загнувшийся уголок бумаги.

— Очень ждал этого вечера.

— Тогда не буду отвлекать, — пообещала она с таким видом, что верить этому обещанию совершенно не хотелось.

Впереди попросили садиться. Трефилова повернулась к столу, а я убрал локоть, чтобы не задевать ее рукав. Вблизи был заметен нежный пушок у виска, под выбившимся завитком, и мне вдруг захотелось увидеть ее без шляпки. Поймав мой взгляд, она чуть приподняла брови, словно предлагая все-таки заняться обещанным прибором.

Вспомнилась Вера Соколова у театрального гардероба: расправляет мне воротник и дразнит, изображая капризную барыню. Я тогда почти не замечал остальных женщин. А теперь сидел рядом с другой Верой и ждал, когда она опять ко мне повернется. Трефилова поправила перчатки на коленях; я проследил за ее пальцами и поспешно уставился на стол с приборами. Хорош слушатель.

Сначала перечисляли книги и журналы, поступившие в библиотеку общества. Затем обсуждали другое сообщение. Я слушал вполуха и поглядывал на человека, который готовил приборы.

У Попова был высокий лоб, темная борода и внимательное, несколько усталое лицо. Он оказался гораздо моложе того пожилого ученого, которого я почему-то привык воображать. Поправляя провод, он коротко ответил знакомому, затем отодвинул мешавшую бумагу. Я узнавал эту сосредоточенность человека перед показом своей работы и оттого волновался еще сильнее. Когда ему предоставили слово, я подался вперед.

На деревянном основании помещались стеклянная трубочка с металлическим порошком, небольшое реле и звонок. Провода шли к батарее. Попов говорил о том, как меняется способность порошка проводить ток.

Я старался следить за его объяснением, разглядывая то, на что он указывал. Обычно электричество плохо проходило через рыхлый слой металлических крупинок. Под действием электрических колебаний порошок начинал проводить ток гораздо лучше; тогда срабатывало реле — маленький электромагнитный переключатель — и включало звонок.

Следующее движение позволяло повторить опыт: молоточек звонка встряхивал трубочку, крупинки смещались, и ток снова проходил через них плохо. Звонок умолкал, а прибор уже был готов отозваться на новый сигнал. Попову не нужно было после каждого разряда подходить и поправлять трубочку руками.

В стороне от приемника стояло устройство, дававшее искровой разряд.

Когда между его металлическими частями с сухим треском проскочила искра, на другом конце стола зазвенело.

Я выдохнул, только теперь заметив, что задержал дыхание. Попов повторил опыт, и несколько человек поспешно повернули головы, стараясь уследить за обеими установками. Сзади скрипнул стул: кто-то привстал, заслонив свет.

— Между ними ведь нет провода? — негромко спросила Трефилова.

— Нет.

— А звонок откуда берет силу?

— От своей батареи. Искра только заставляет прибор включить ее.

Она посмотрела на приемник еще внимательнее.

— Значит, туда пришел знак.

— Именно, — ответил я и с удовольствием взглянул на нее: главное она уловила сразу.

Звонок дребезжал самым обыкновенным образом, а у меня от этого звука по спине пробежал холодок. В прежней жизни я мог полдня слушать радио в машине, не задумываясь, откуда берутся голоса. Здесь, в нескольких шагах от меня, человек добивался того, чтобы на искру отозвалась нехитрая установка, и каждый такой отклик заставлял меня улыбаться.

Вот бы Михалыч услышал! Он бы первым делом полез разглядывать молоточек. Я даже представил, как вечером звоню ему и рассказываю, и от этого привычного движения мысли защемило под ребрами. Когда Попов повторил опыт, я подался вперед вместе с остальными: хотел разглядеть, куда именно ударяет молоточек.

Со временем по воздуху станут передавать речь. Корабли смогут позвать на помощь, а водитель, не вылезая из кабины, услышит человека за десятки