Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Плетнёву, который в больнице ходил у меня вторым, я написал на подоконнике короткую записку. Велел уложить парня, слушать ему сердце трубкой, мерить жар всякие три часа и ждать меня после полудня. Гришка кликнул извозчика и повёз Филата к Литейной.

Виллие подъехал к моим воротам в половине десятого. Оглядев мундир от сапог до воротника, он велел мне застегнуть верхний крючок и заговорил, едва карета тронулась.

— Государю о торговле и об англичанах ни слова, Салтыков. Вас только что выпустили по делу о письме из французского лагеря. Заговорит лекарь при государе об англичанах, и государь решит, что лекарь знает больше, чем ему положено.

— Про англичан я не скажу ни слова, Яков Васильевич.

Посмотрел он на меня долго и отвернулся к окну. Заводить с государем речь об Англии я и вправду не собирался. Довольно было того листа, что лежал у меня за обшлагом, а остальное государь поймёт сам.

* * *

Каменноостровский дворец государь любил больше всех своих дворцов. Жил он здесь каждое лето, с первого года царствования, и всякое важное дело решалось нынче на острове. Стоял дворец у самой Малой Невки, невысокий, с колоннами портика и садом, и ехали мы до него почти час, через наплавной мост и всю Петербургскую сторону. Лист свой я за дорогу перечёл несколько раз.

В аванзале, большой передней перед комнатами государя, ждали двое генералов и чиновник с портфелем. Двери из внутренних покоев открылись, едва мы вошли, и оттуда вышел тайный советник Вышеславцев, мой поручитель и главный мой враг.

Шёл он неторопливо, во весь свой немалый рост, и я заметил у него в руке золотую табакерку с вензелем государя в бриллиантах. Такие табакерки жалуют за службу, и эту Вышеславцев получил, надо думать, за родного племянника.

— Мы оба нынче в милости, Салтыков, — сказал он, поравнявшись со мной, и опустил табакерку в карман. — Поздравляю вас. Заранее.

Камердинер уже провожал его к лестнице, и ответить я не успел. Про мою награду, выходит, он знал раньше меня самого. Свои люди во дворце у тайного советника были, и показать мне это он счёл нужным.

Государь стоял у окна, выходившего на Невку, в том же тёмно-зелёном преображенском мундире, что и в Тильзите. Высокий и светловолосый, он обернулся на наши шаги, прищурился на меня близоруко и ласково и чуть повернул ко мне голову правым ухом.

— Подойдите, Салтыков. — Голос у него был всё тот же, тихий. — Вас держали в крепости моим именем. Приказ я подписал по докладу, и доклад этот был ложный. Меня ввели в обман, а я этого не люблю.

Улыбаться при этом он не перестал, и по улыбке я опять не взялся бы сказать, о чём он думает. Только пальцы его, стучавшие по подоконнику, на слове «обман» остановились.

— Мнение Комитета я утвердил вчера, — продолжал государь. — Поручители ваши свободны, а с ними и вы. Камер-юнкер Ладомирский из службы выключен, и судить его будет Сенат. Дядя же его в этом деле, мне доложили, вёл себя достойно.

Кто доложил, я видел в аванзале своими глазами. Возразить государю мне было нечем, как и вчера Комитету, и я промолчал.

— Я сказал Бонапарту, что вы матушкин. — Он улыбнулся шире. — Матушка нынче утром напомнила мне об этом дважды. А теперь о деле. — Со стола он взял сафьяновый футляр и открыл его сам. — Военный министр представил вас по рапортам Якова Васильевича. Пултуск: триста девять принятых и восемнадцать умерших — эти числа я помню с Бартенштейна. И мост в Тильзите.

Передо мной на чёрно-красной ленте лежал тёмно-красный эмалевый крест с чёрной и золотой каймой, Владимир четвёртой степени, и к ленте был пришит бант из неё же. Владимира жалуют и за гражданскую службу, только бант к кресту пришивают одним тем, кто отличился в деле с неприятелем, и всякий офицер, как я знал, узнаёт такой крест с первого взгляда.

— Девиз у этого ордена — «Польза, честь и слава», — негромко сказал Виллие от стены. — Польза там стоит первой, Салтыков.

Полезным он назвал меня ещё на смотру у государыни. Выходило, что шотландец ничего не говорит зря.

Крест государь подал мне сам, и металл холодил ладонь. Поклонился я так, как учил меня перед Павловском наш француз Готье, низко и не торопясь.

— Благодарю, ваше величество.

— Это не всё. — Государь сел к столу и посмотрел на меня снизу вверх, как в Тильзите. — Чего ещё желаете, Салтыков?

Ради этого вопроса я и не спал всю ночь. Просить сейчас можно было чего угодно, хоть чина, хоть денег.

— Дозвольте просить за дело, — сказал я и подал ему лист со склянкой. — Здесь соль из ивовой коры. Делают её из нашей ивы, и хинной коры на неё не идёт ни золотника.

Государь прочёл мой лист до конца, потом поднял склянку к окну и долго щурился на белые иглы.

— Вы пишете, что к зиме хинной коры у нас не будет. — Он опустил склянку на стол. — Отчего вы так решили?

Виллие у стены шевельнулся, и я понял, что думает он сейчас об англичанах.

— Оттого, ваше величество, что её уже нет. Весенний привоз скуплен до последнего тюка, а осенний законтрактован вперёд. За наш запас нам вчера давали вдвое против цены. Вдвое купец платит только тогда, когда знает, что зимой продаст втрое.

— И откуда же он это знает?

— Купцы говорят, что слышали об этом в Коллегии.

Остальное государь договорил про себя, и я видел, как он это делает. Пальцы на столе замерли, а улыбка осталась на месте, только сделалась тоньше.

— Купцы у нас, выходит, знают раньше министров, — сказал он и посмотрел на Виллие, а потом снова на меня. — Пробуйте вашу иву, Салтыков. В госпиталях у Якова Васильевича и у матушки в Мариинской. К Покрову доложите мне сами, что вышло.

Дозволил он легко: ива казне ничего не стоила. Зато кору теперь станут считать во дворце, и для меня это было важнее креста.

— И ещё одно, ваше величество, ежели позволите. Переводчик Ключинский, старик, сказал Комитету правду, хотя ему сулили за ложь хлопоты о пенсии. Боюсь, теперь его за эту правду тихо выживут из Коллегии, и пенсии он так и не увидит.

— Вы и второе просите не за себя. — Государь улыбнулся, на этот раз, как мне показалось, по-настоящему. — Пенсию ему назначат, и полную. Старик сосчитал до четырёх, когда считать