Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Спортивный комментатор. Армейская радиосеть, сказал Карпентер, передает из Панамы. Даллас играл с Майами.

— «Ковбои», — сказал Карпентер, прибавляя громкость. — Каждый День благодарения. Двадцать восемь лет, где бы я ни находился. Корея, Мехико, Гвадалахара. — Он покачал головой. — Лорейн говорит, что я женат на «Ковбоях», а она только любовница.

Комментатор в приемнике закричал тачдаун. Карпентер выругался.

Мы сели за стол в семь. Накрыт по-американски: белая скатерть, свечи в серебряных подсвечниках, тыквы и кукурузные початки в плетеной корзине посередине.

И огромная индейка на двадцать фунтов. Блестящая от масла, с хрустящей кожицей, начинкой из хлеба, лука и сельдерея, выпирающей из-под кожи.

Лорейн принесла остальное. Картофельное пюре с подливкой в соуснике, зеленую фасоль с жареным луком, сладкий картофель, запеченный с коричневым, пузырящимся зефиром.

Клюквенный соус из банки «Оушен Спрей» с полосками от банки на боках. Его так и положили на тарелку в виде цилиндра.

— Из посольского магазина, — сказала Лорейн, увидев, куда я смотрю. — Все оттуда. Привозят самолетом раз в месяц из Техаса. Клюква, зефир, консервированная тыква для пирога. Мексиканцы не понимают клюкву. Они думают, это что-то вроде лекарства.

Карпентер прочитал молитву. Коротко, по-баптистски. Сложив руки и опустив голову.

Поблагодарил Господа за пищу, кров и друзей. Помолчал и добавил: «И за то, что наш гость вышел из Лекумберри живым».

Помолчал еще. «И за Локхарта. Которого я не знал. Аминь».

— Аминь, — сказала Лорейн.

— Аминь, — добавил я.

Мы ели долго, не торопясь. Разговаривали о Техасе, рыбалке и сыне-морском пехотинце, вернувшемся из Вьетнама и не говорящем о нем ни слова.

Конечно же, поговорили о Мехико. О ценах на бензин, которые в Мексике не растут, потому что Мексика сама добывает нефть.

Потом о Никсоне. Карпентер сказал, что голосовал за него дважды и больше никогда не будет ни за кого голосовать. Лорейн сказала, что Ральф говорит так каждые четыре года.

Брут лежал у камина. Рядом с ним лежала обглоданная индюшачья шея. Он спал, вытянувшись во весь рост, во сне у него подрагивали лапы.

На десерт Лорейн принесла тыквенный пирог со взбитыми сливками из баллончика. Карпентер налил горячий кофе. Лорейн, видимо, тоже знала, что надо бежать от плиты до стола.

Телефон зазвонил в девять.

Карпентер встал и вышел в коридор. Я слышал, как он снял трубку.

Вскоре он вернулся в столовую и посмотрел на меня.

— Это вас, — сказал он. — Брэддок.

Я вышел в коридор. Трубка лежала на тумбочке рядом с аппаратом, черная и тяжелая.

— Мистер Митчелл. — Брэддок разговаривал сухо и вежливо. В трубке тихо, будто он звонил из пустой комнаты. — Простите, что прерываю праздник. Как индейка у Лорейн?

— Хорошая.

— Она всегда хорошая. Лорейн делает индейку лучше всех в американской колонии. Я ужинал у них в семьдесят первом. — Пауза. — Я звоню по-дружески. Вы, наверное, догадываетесь почему.

— Лучше скажите.

— Вы вышли из Лекумберри. — Брэддок говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Это хорошо. Это очень хорошо. Капитан Барраган проделал отличную работу. — Пауза. — Но, мистер Митчелл, Мехико сейчас не самое здоровое место для вас. Воздух здесь, знаете ли. Высота и смог. Многие американцы плохо его переносят.

— Я начинаю привыкать.

— Вот это и опасно. — Брэддок помолчал. — Когда человек привыкает, он перестает многое замечать. А в Мехико сейчас нужно кое-что видеть. Людей с побережья, например. Они приезжают в столицу, когда им хорошо платят, им обычно хорошо платят за одно и то же.

— Я слышал о таких людях.

— Тогда вы понимаете. — Брэддок тихо вздохнул, почти неслышно. — Мистер Митчелл, я советую вам вылететь завтра. Утренний рейс «Истерн» на Майами, в девять сорок. Оттуда в Вашингтон. У вас продление командировки до тридцатого, я знаю. Но никто не обидится, если вы улетите раньше. Вы сделали свою работу по вычислению оружия. Вы сделали даже больше, чем от вас ждали.

— А если я не улечу?

Брэддок помолчал.

— Тогда, — сказал он, — я пришлю Лорейн цветы. Белые. Она любит белые. Вам, к сожалению, цветы пришлю уже не я.

Он повесил трубку.

Я постоял в коридоре с трубкой в руке. Там шли короткие, частые гудки, потом и они смолкли. Слышалось только тихое шипение.

Я положил трубку.

Карпентер стоял в дверях столовой. Слышал, видимо, половину разговора.

— Что он сказал? — спросил он.

— Советует вылететь завтра.

Карпентер смотрел на меня.

— Митчелл, — сказал он наконец. — Брэддок никогда никому ничего не советует. За восемь лет я ни разу не слышал, чтобы он дал кому-нибудь совет. Он сообщает, предупреждает, намекает, но не советует.

— А сегодня посоветовал.

— Вот именно. — Карпентер снял очки. — Значит, он сам не уверен, что сможет вас остановить, если вы останетесь. Или что захочет.

В «Женеву» Эусебио привез меня в начале двенадцатого. Ночь выдалась холодная, ясная и звездная. Улица Лондрес пустая, тент кафе сложен.

Ансельмо за стойкой спал, уронив голову на руки. Проснулся, когда я вошел и протянул ключ.

— Señor, — сказал он сонно. — Никто не приходил, я следил.

— Спасибо, Ансельмо.

Я поднялся в номер, Брут шел впереди.

На площадке третьего этажа он остановился и понюхал воздух, затем щель, дверную ручку и косяк.

Посмотрел на меня.

Я открыл дверь и включил свет.

Номер все такой же. Кровать застелена, ставни закрыты. Чемодан на месте, никаких пистолетов в шкафу, это я проверил первым делом.

Но на подушке лежал череп.

Маленький, с кулак. Из тех, что продают на День мертвых на каждом рынке Мехико. Сладкий череп из сахарной пасты с глазницами, обведенными голубой глазурью и зубами, нарисованными красной. С цветочками из розовой глазури по вискам и блестками.

На лбу черепа, там, где на День мертвых пишут имя того, кому дарят, глазурью было выведено имя. Зелеными аккуратными буквами с завитушками.

«MITCHELL».

Брут подошел к кровати, понюхал череп, отошел и чихнул.

Я стоял и смотрел на череп.

На День мертвых в Мексике дарят сахарные черепа с именами. Друзьям, детям или возлюбленным.

Это такая шутка. Смерть приходит ко всем, так давай посмеемся над ней вместе. Вот череп с твоим именем, съешь его, он сладкий.

День мертвых прошел три недели назад.

Я спустился к Ансельмо. Он не спал, сидел за стойкой, глядя на дверь.

— Кто-нибудь поднимался на третий этаж?

Ансельмо побледнел.

— Никто, señor. Клянусь. Я не спал. Только вот сейчас, на минуту…

— Сколько времени вы спали?

— Десять минут, señor. Может, пятнадцать. Перед вашим приходом.

Это столько, сколько нужно.

— Задняя лестница была открыта?

Ансельмо посмотрел на меня и на коридор, ведущий к служебному ходу.

— Дверь во двор,