Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Я пошел к служебному ходу и спустился по бетонной лестнице. Внизу возле прачечной горела одинокая лампочка.

Дверь во двор открыта. Ключ торчал в замке изнутри.

Я вернулся в номер. Взял череп с подушки носовым платком и положил на стол. Сфотографировать не мог. Камера пустая, другой пленки нет.

Я осмотрел надпись. Глазурь наносят из бумажного кулечка, выдавливая через дырочку, надо иметь твердую и умелую руку, чтобы написать так четко.

Писал не мексиканец. Мексиканец написал бы «MITCHEL», с одним «L». Или «MICHEL». Здесь всегда так пишут американские имена. А тут написано правильно. Двойное «L».

Писал тот, кто знает, как пишется мое имя. Тот, кто все время улыбается.

В половине первого я спустился вниз, вышел на улицу и пошел на угол Хамбурго. Переговорный пункт работал до часу.

Девушка в наушниках собиралась уходить. Увидела меня, вздохнула и села обратно.

— Последний разговор, señor, — сказала она. — Потом закрываю.

Николь сняла трубку на третьем гудке. В Фэрфаксе было половина второго ночи.

— Итан?

— Это я.

— С Днем благодарения. — Голос у нее хриплый со сна. — Я жарила индейку. Маленькую, на одного. Кассия съела половину, пока я отвернулась. — Пауза. — Как ты?

— Хорошо. Я ужинал у Карпентера. Его жена сварила Бруту индюшачью шею.

— Брут ест из чужих рук?

— Из ее рук он ел с удовольствием.

Николь помолчала.

— Это хорошо, — сказала она. — Значит, она хорошая женщина.

Мы помолчали. В трубке шуршало. Далеко-далеко, на линии, раздался тихий щелчок, следом еще один.

Николь слышала их тоже. Я знал, что слышала, все-таки она работает в Секретной службе.

— Итан, — сказала она. — Когда ты вернешься?

— Скоро. Я продлил командировку до тридцатого. Карабины, бумаги и свидетель. Ничего интересного.

— Хорошо, — сказала она и надолго замолчала. Я слышал, как она дышит и как в Фэрфаксе за ее спиной, тикают часы на кухне. Кассия гавкнула где-то в доме один раз.

— Итан, — сказала она наконец. — Я тебя знаю. Ты сейчас говоришь мне только то, что я могу услышать. Как в прошлый раз, на кухне. Я знаю. У тебя голос, как у человека, который стоит на краю крыши и рассказывает про погоду.

Я молчал.

— Не говори мне ничего, — продолжила Николь. — Я не прошу, я на линии не одна, ты тоже, мы оба это знаем. Только скажи мне, Брут с тобой?

— Да, все время.

— Хорошо. — Она выдохнула. — Тогда я лягу спать. Потому что если Брут с тобой, я могу уснуть.

— Николь…

— Позвони мне завтра, — попросила она. — Из автомата.

— Хорошо.

— Итан. — Она слегка задержалась. — Я тебя люблю. Ты это знаешь. Но я хочу, чтобы ты это услышал, прямо сейчас, на этой линии. Пусть они тоже это слышат.

— Я тебя тоже люблю, — ответил я.

Она повесила трубку.

Девушка в наушниках выписала счет. Шесть минут, сорок восемь песо. Я заплатил.

Она выключила свет за стойкой, и мы вышли вместе. Она заперла дверь, сказала «buenas noches» и пошла по Хамбурго к Реформе, к автобусу, цокая каблуками по тротуару.

Я стоял на углу, Брут сидел у моей ноги.

На Хамбурго горели фонари. Окна кафе темные. Витрины магазинов серебра закрыты железными ставнями. В конце улицы, у Реформы, светилась неоновая вывеска «Bacardí», мигая красным, под ней стоял бездомный старик и смотрел на нее, будто это икона.

* * *

Пленку из ошейника я проявил в ночь на пятницу, в ванной номера триста двенадцать.

Фотомагазин на улице Мадеро в центре, Сокало работал до восьми вечера в четверг. Старое здание, витрина с камерами «Никон», «Пентакс», «Минолта» на бархате.

Продавец, пожилой немец в очках, говорил по-английски с баварским акцентом и по-испански с тем же акцентом. Он продал мне пластиковый пластиковый бачок для проявки «Патерсон» с катушкой внутри.

Еще я купил у него пакет проявителя «Кодак Д-76», кварту порошка, пакет фиксажа, термометр, мерную кружку и темный мешок для зарядки, из черной плотной ткани, с двумя рукавами на резинках. И дюжину деревянных бельевых прищепок.

— Вы будете проявлять пленку в гостинице? — спросил немец, упаковывая покупки.

— Да.

— Вода, — сказал он. — в Мехико не очень. Вода плохая. Жесткая, с известью. Пленка будет в пятнах. — Он покачал головой. — Купите дистиллированную в аптеке, два галлона.

Я купил в аптеке на углу два галлона дистиллированной воды, в стеклянных бутылях. Аптекарь посмотрел на меня как на сумасшедшего, но продал.

В половине второго ночи, вернувшись из переговорного пункта, я запер дверь номера, закрыл ставни и повесил на дверь табличку «No molestar». Не беспокоить.

Брут лег у двери.

Я снял с него ошейник и нащупал пряжку. Отогнул кожу у надреза и вынул кассету. Желтая, металлическая и сохранившая тепло от его шеи.

Надел ошейник обратно, Брут встряхнулся.

В ванной я выключил свет. Сунул руки в рукава темного мешка, нащупал внутри кассету, открывалку и бачок.

Вскрыл кассету и вытянул пленку. Тридцать шесть дюймов скользкой, гладкой, пахнущей химией пленки.

Нащупал край и завел в спираль катушки. Покрутил. Пленка поползла по спирали, медленно, виток за витком. Если порвется, склеится или погнется, все пропало.

Пленка не порвалась.

Вставил катушку в бачок и закрыл крышкой. Вынул руки из мешка и включил свет.

Развел проявитель в дистиллированной воде. Термометр показывал шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту, двадцать по Цельсию. Столько, сколько нужно.

Залил в бачок и посмотрел на часы. Девять минут. Каждую минуту надо переворачивать бачок, пять раз, медленно, чтобы проявитель равномерно омывал пленку.

Девять минут я сидел на краю ванны и переворачивал бачок. Брут лежал в дверях ванной и смотрел на меня.

Затем слил проявитель. Вода и фиксаж. Пять минут и снова вода. Двадцать минут промывки.

Открыл бачок, вынул катушку и размотал пленку. Повесил ее на шнур для белья над ванной, на прищепки, сверху и снизу. Получилась длинная темная лента, мокрая и блестящая.

Посмотрел на свет.

Негативы, четырнадцать кадров. Черные там, где на бумаге было белое, прозрачные там, где был текст. Все в фокусе и хорошо читается.

Пленка сохла до утра. Затем я разрезал ее ножницами на полоски по шесть кадров, вложил в прозрачные пергаминовые конверты, купленные у немца на Мадеро. Три полоски. Две полные по шесть и одна короткая на два кадра.

Вложил все три полоски в один конверт, сложил его вдвое. Снял с Брута ошейник и засунул конверт в карман у пряжки.

Плоский, тонкий, легче кассеты. Ошейник у пряжки почти не стал толще.

— Ты теперь