Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Не знаю.

— Ну, это хотя бы честно. — Он снял очки. — Идите спать, Митчелл. Завтра День благодарения. Приходите ко мне на ужин в семь. Жена купила мороженую индейку в посольском магазине, двадцать фунтов из Вирджинии. Она третий день ее размораживает в ванной. Мы не можем мыться.

— Приду.

— И собаку вашу приводите. Она любит животных.

Брут, лежавший у двери, поднял голову при слове «собака» и посмотрел на Карпентера.

— Индейку тоже любит, наверное, — сказал Карпентер.

У ворот посольства, за бетонными клумбами с красными цветами, у будки мексиканских полицейских с карабинами, меня ждали двое.

Эусебио стоял у посольской «Импалы», в черном костюме, в белой рубашке и курил. Увидел меня и бросил сигарету.

Рядом с ним, прислонившись к фонарному столбу, стоял Чучо. В кожаной куртке, с золотой цепочкой на шее. Тоже курил.

Увидел Брута, присел на корточки и протянул руку. Брут понюхал, посмотрел на меня и ткнулся носом в ладонь Чучо.

Чучо засмеялся и потрепал Брута за ухом. Брут разрешил. Первый раз за неделю разрешил кому-то, кроме меня.

Потом Чучо выпрямился и посмотрел на меня. Улыбка ушла и сказал что-то по-испански.

Я посмотрел на Эусебио. Тот вздохнул, как человек, двадцать лет возущий американцев и давно переставший чему-либо удивляться.

— Он говорит, señor, — сказал Эусебио, — что в Мехико приехали люди. Из Герреро и Акапулько, с побережья. Четверо или пятеро, может, больше. Без бумаг и машин, ездят на такси или на автобусе. Живут в пансионе на окраине, в Тепито, где не спрашивают имен.

— Кто они?

Эусебио спросил у Чучо. Чучо ответил коротко.

— Pistoleros, — сказал Эусебио и перекрестился.

Я слышал про пистольерос, наемных убийц.

— Наемники?

— Да, señor. Люди, которые стреляют за деньги. — Эусебио помолчал, слушая, что еще говорит Чучо. — Он говорит, они платят наличными. Новыми долларами. Сотенными. Хозяйка пансиона в Тепито пыталась разменять одну сотню в лавке у рынка, но лавочник не смог, потому что такой новой бумажки никогда не видел. Хрустит, как лист. — Эусебио посмотрел на меня. — В Тепито никто не платит сотенными, señor. Там даже песо мелкими бумажками.

Новыми сотенными в банковских обертках.

— Когда они приехали?

Эусебио спросил, а Чучо ответил.

— В понедельник, señor. В тот день, когда вас отвезли в Лекумберри.

В понедельник, когда Бракен понял, что гринго, вероятно, выйдет и что протокол обыска написан небрежно.

— Кто им платит? — спросил я.

Эусебио спросил у Чучо, тот пожал плечами. Сказал одно слово.

— «Un güero», — перевел Эусебио. — Светлый высокий блондин. — Он помолчал. — Говорят, он все время улыбается.

Брут у моей ноги поднял голову и посмотрел на темную улицу Реформу. Шерсть у него на загривке медленно поднялась.

Чучо посмотрел на Брута и на меня. Коротко сказал что-то еще.

— Он говорит, señor, — тихо сказал Эусебио, — что капитан Барраган велел ему передать вам. «Это пока не входит в долг».

Чучо кивнул, будто подтверждая. Сунул руки в карманы кожаной куртки и пошел вниз по Реформе, не оборачиваясь. Через двадцать шагов его поглотила темнота между фонарями.

Эусебио открыл заднюю дверь «Импалы».

— В «Женеву», señor?

— Будьте любезны.

Брут влез на заднее сиденье. Эусебио не стал стелить ему газету.

Мы ехали по Реформе мимо Куаутемока с копьем и тележки с бататами, у которой старик в соломенной шляпе грел руки над углями. Свисток над трубой молчал.

Эусебио молчал тоже.

У гостиницы он остановился, выключил мотор и посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Señor, — сказал он. — Завтра День благодарения. У гринго праздник.

— Да.

— Моя жена делает моле с индейкой. — Он помолчал. — Если атташе Карпентер вас не накормит, приходите.

— Накормит. Спасибо, Эусебио.

Он кивнул.

— Cuídese, señor, — сказал он. Берегите себя. — Pistoleros de Guerrero no fallan dos veces.

Пистольерос из Герреро не промахиваются дважды. Это что, такая поговорка?

Я вышел, Брут выскочил за мной. «Импала» уехала.

На углу, у галереи с черепами в цветах, никого не было. Ни серого «Фольксвагена», ни человека в сером плаще. Пустая мостовая, фонарь и сложенный полосатый тент кафе.

Почему-то от этого стало хуже.

* * *

Утро Дня благодарения в Мехико выдалось ясным, холодным и шумным.

Я проснулся в шесть от колоколов. Звонили где-то рядом, за два квартала, в церкви на Хуарес. Громко, вразнобой, весело, будто колокольщик сам радовался тому, что звонит.

Потом заиграл оркестр. Трубы, барабан, тарелки.

Я открыл ставни. По улице Лондрес шла свадебная процессия.

Невеста в белом платье с длинным шлейфом, жених в черном костюме, слишком широком в плечах. За ними родня в лучших нарядах, дети в бантах, старухи в черных шалях.

Оркестр из шести человек в белых рубашках шагал впереди и играл марш. Кто-то бросал под ноги молодым рис и лепестки роз. Из окон соседних домов махали.

Брут встал на задние лапы, положив передние на подоконник, и смотрел на свадьбу. Хвост ходил из стороны в сторону.

Свадьба прошла. На мостовой остались лепестки роз, рис и пустая бутылка из-под шампанского.

Брут опустился на пол и отошел от окна.

Я оделся и спустился вниз. Ансельмо стоял за стойкой. Транзистор у него снова играл, тихо, едва слышно. Увидел меня и выключил.

— Buenos días, señor.

— Ансельмо. Вы говорили, что в субботу приходили «пожарные». А после? Кто-нибудь приходил?

Ансельмо помолчал. Посмотрел на дверь, на улицу.

— Вчера, señor, — сказал он тихо. — Пока вы были в Лекумберри. Вечером. Две машины без номеров. Встали у входа, вон там, у тента. — Он кивнул на кафе через улицу. — Стояли час. Никто не выходил, потом уехали.

— Какие машины?

— Одна серая, «Фольксваген». Та, что всегда приезжает. — Ансельмо помолчал. — А другая белый «Валиант». Старый с вмятиной на заднем крыле. Внутри двое курили, не наши. — Он посмотрел на меня. — Не столичные, señor. Видно по шляпам. У них соломенные, с узкими полями, так носят на побережье.

— Герреро?

Он медленно кивнул.

— Ансельмо, — сказал я. — У вас есть родственник. Студент. Вы говорили в понедельник, когда давали показания Эскивелю, что ваш племянник работает в газете.

Ансельмо посмотрел на меня с испугом.

— Лало, — сказал он. — Эдуардо, сын моей сестры. — Он помолчал. — Он работает в «Эксельсиоре» корректором по ночам. Днем сидит в кафе «Гавана» на Букарели. Всегда за одним столиком, в углу, у окна.

— Он знает, кто такие люди в соломенных шляпах?

— Да, señor. — Ансельмо понизил голос. — Он сидел в Лекумберри в шестьдесят восьмом. После Тлателолко. Три года в крухии «С», с остальными студентами. — Он помолчал собираясь с мыслями. — А в семьдесят