Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— И кто же они?

— Чакалес, — сказал он.

— Что?

— Шакалы. Так их называют. Не официально. Официально их не существует. — Ансельмо повертел в пальцах карандаш. — Они отличаются от Альконес. Тех тренировало министерство внутренних дел, их возили на правительственных грузовиках. Им платили из бюджета. — Он помолчал. — Они убили сто двадцать человек. Может, больше. Никто не считал.

— А Чакалес?

— Чакалес хуже. — Ансельмо взялся за трубку как будто хотел позвонить. — Мой племянник говорил что «Альконес» были мальчишки. Студенты-переростки, футбольные хулиганы, сироты из приютов. Их можно было собрать и распустить. Их и распустили после Корпус-Кристи. — Он посмотрел на меня. — Чакалес не мальчишки, это бывшие сержанты армии. Их выгнали без пенсии и шевронов, без права носить форму. Бывшие полицейские, уволенные за то, что брали слишком много взяток или убивали слишком часто. Их нельзя распустить, их можно только нанять.

— Кто их нанимает?

— Тот кто платит. — Ансельмо пожал плечами. — Сначала их нанимало правительство. Неофициально, для работы в Герреро, в горах, против партизан Лусио Кабаньяса. Там им давали полную волю. — Он замолчал, глядя на доску. — Потом партизан почти не стало. А Чакалес остались. Теперь они работают на кого угодно. На наркоторговцев в Синалоа, помещиков, которым надо выгнать крестьян с земли или иностранцев, у которых есть доллары.

— Как они работают?

— Парами, всегда парами. Один говорит, другой молчит. Один стреляет, другой смотрит. — Он поднял на меня глаза. — Носят «Кольты» под тридцать восьмой «Супер», с хромом. Хромированный пистолет их знак. Чтобы все видели. Чтобы боялись. Некоторые числятся «мадринас» при Федеральной судебной полиции.

— Мадринас?

— Крестные матери, — сказал Ансельмо. — Так называют людей, которые помогают полиции, но не служат в полиции. Неофициальные подручные. У каждого комманданте Федеральной судебной полиции есть свои мадринас. Они делают то, что комманданте не может делать сам. Задерживают без ордера, допрашивают без протокола. Возят людей туда, откуда не возвращаются. За это им платят. Или разрешают брать самим.

У каждого комманданте Федеральной судебной полиции. Барраган служит в Федеральной судебной полиции.

— Вы думаете о капитане, — улыбнулся Ансельмо. — С золотым орлом на пистолете. Все в Мехико знают этот пистолет.

— У него есть мадринас?

— У всех есть, — сказал Ансельмо. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, чьи они сейчас. Чакалес верны тому, кто платит последним. А еще говорят, что Чакалес никогда не промахиваются дважды. Если первый раз не вышло, второй раз они делают так, что попадают наверняка. И берут больше людей.

Эусебио сказал то же самое. Почти слово в слово.

— Сколько их сейчас в городе?

— Сеньор Митчелл, — сказал он, не поднимая головы. — Я больше я ничего не знаю. И не хочу знать. Я и так сказал вам слишком много.

Я встал и оставил на на столе десятку долларов.

— Спасибо, Ансельмо.

— Не за что. — Он снова склонился над стойкой.

Я вышел из гостиницы.

На углу Лондрес, у газетного киоска, продавец раскладывал утренние выпуски. «Эксельсиор», «Универсаль», «Новедадес». И «Ла Пренса».

Таблоид, на дешевой бумаге, с огромными черными заголовками и с фотографиями на всю первую полосу. Здесь это называют «нота роха». Красная хроника.

Убийства, аварии, пожары, самоубийства. Фотографии трупов, кровь на асфальте, лица мертвых крупным планом.

Я купил «Ла Пренсу». Продавец, тощий старик в очках с толстыми стеклами, взял у меня сорок сентаво и долго отсчитывал сдачу.

— Señor, — сказал он, не поднимая глаз. — Вы гринго с собакой из «Женевы».

— Да.

— В субботу, — сказал старик, — сюда приходили двое. Из пожарной инспекции, так они сказали Ансельмо. А меня спрашивали про собаку. Большая ли, злая, кусается, когда гринго выходит гулять, всегда ли ходит собака с ним. — Он отсчитал последнюю монету и положил мне на ладонь. — Пожарные инспекторы не спрашивают про собак, señor.

— Нет, — согласился я. — Не спрашивают.

Я развернул «Ла Пренсу» на ходу. Ничего интересного, криминальная хроника. Брут шел рядом со мной по тротуару. Я свернул газету и сунул в карман пиджака.

Солнце светило вовсю. Небо над Реформой голубое, чистое, без дымки. Ветер с гор унес смог за ночь. Вулканы на юго-востоке белые и четкие. Отсюда я поехал к Карпентеру он позвал меня на ужин после благополучного выхода из тюрьмы.

Карпентер жил в Сан-Анхеле. Старый квартал на юге города, где еще в колониальные времена богатые испанцы строили загородные дома.

Улицы мощеные булыжником, узкие и кривые. Стены высокие, белые, розовые, охристые, за ними сады.

В них росли бугенвиллея, жакаранда и лимонные деревья. На углах фонари из кованого железа.

Дом Карпентера стоял на тихой улице в конце квартала. Одноэтажный и белый, с красной черепицей. Во дворе фонтан. Вода журчала по каменной чаше, в которой плавали красные рыбки.

Жена Карпентера встретила нас у ворот. Лорейн, шестьдесят лет, маленькая, седая и загорелая, в фартуке поверх синего платья.

Говорила так, будто пела. Обняла меня, хотя видела в первый раз. Присела на корточки перед Брутом, протянула ему ладонь, подождала, пока он понюхает. Потом почесала его шею под подбородком.

— Ральф рассказал мне про коробочку на шее, — сказала она. — Бедный мальчик. Прошел шесть кварталов ночью по Мехико. — Она поднялась. — Я сварила ему шею индейки. Целиком, он заслужил.

Брут посмотрел на нее и перевел взгляд на меня.

— Можно, — сказал я.

Брут лизнул руку Лорейн один раз и пошел за ней на кухню.

Карпентер стоял в дверях гостиной, с бокалом в руке. В джинсах, клетчатой рубашке и в ковбойских сапогах.

Без пиджака и без галстука он выглядел моложе и проще. Обычный техасец из Уэйко, приглашающий соседей на День благодарения.

— Он ее окрутил, — сказал он, глядя, как Брут идет за Лорейн на кухню. — Я двадцать восемь лет пытаюсь, а ему хватило минуты.

Гостиная небольшая и уютная. Камин с настоящими потрескивающими дровами.

Диван, кресла, на полу красно-черный индейский ковер из Оахаки. На стенах фотографии.

Молодой Карпентер в армейской форме, в Корее. Карпентер с Лорейн на свадьбе. Карпентер с двумя мальчиками на рыбалке. Мальчики теперь взрослые, сказал он, один в Хьюстоне, нефтяник, другой во Вьетнаме, в морской пехоте, вернулся в прошлом году.

В углу на тумбочке коротковолновый приемник «Зенит Трансоушеник» с хромированной ручкой и выдвинутой антенной. Из динамика, сквозь