Тайное остриё рапиры 3 - Александр Васильевич Чернобровкин
— Ты кто⁈ — удивленно спросила она на немецком языке.
— Убийца твоего мужа, — честно признался я.
— У меня нет мужа, — не менее честно призналась она.
Значит, проститутка-экскортница. Наверное, дочь обнищавшего дворянина.
— Тогда не твоего, — сделал я вывод, после чего, взяв скатерть за противоположные углы по диагонали, завязал ее вместе с посудой в узел.
Найдя ножны, черные и с бутеролью из желтого металла, вложил в них трофейную шпагу и примостил сверху на узел, оставленный на столе. Добавил к ним пистолет с двумя стволами, расположенными по горизонтали, который висел в коричневой кожаной кобуре на столбике, державшем балдахин. Заметив под кроватью небольшой сундук, шагнул к ней.
— Ах! — театрально выдала блондинка, переместившись по кровати дальше от меня.
— Сиди спокойно, — сказал я. — Ты не в моем вкусе.
— Герр офицер грубиян! — жеманно выдала она.
Падшие женщины обожают изображать аристократок, а те — проституток. Кому чего не хватает…
У сундука был навесной бронзовый замочек, сейчас открытый, но висевший дужкой в петле. Внутри сверху лежала одежда среднего ценового диапазона, Библия в черном кожаном переплете и в самом низу два темно-коричневых кожаных мешочка с серебряными монетами разного номинала. Негусто для командира роты. Или в каких чинах был горластый придурок⁈
Выйдя из шатра, я громко скомандовал:
— Собираем трофеи и возвращаемся в город!
Повторил несколько раз, двигаясь в нужном направлении. Опять начался дождь, поэтому я ускорил шаг. Слева и справа от меня суетились солдаты с белыми повязками на голове и левом рукаве, хорошо заметные в темноте. Отступать не спешили. Это сладкое слово «трофеи»!
8
Утром имперцы начали обстрел города осадными пушками. Били в два места между башнями. Одно находилось на стыке двух наших бастионов. Тяжелые ядра выбивали куски камня или забутовки, постепенно расширяя вмятину. Когда начинался дождь, а он лил целый день с перерывами, отдыхали, давали остыть пушкам.
В местах, где враги делали проломы, по другую сторону крепостных стен ополченцы насыпали валы. Внутри были камни, а снаружи земля, чтобы гасила энергию ядер. Сперва возили грунт с противоположного берега реки, но вскоре туда перебрался где-то выше или ниже по течению большой конный вражеский отряд, ограбил и сжег ближние деревни. Выгонять его оттуда не было сил, ждали штурм города. Последний гонец, сумевший проскочить там кружным путем из столицы провинции, сообщил, что в Дижоне готовятся к осаде, помогать нам не собираются. Провианта нет, но вы держитесь. Скорее всего, уже списали Сен-Жан-де-Лон, уверенные, что мы капитулируем или будем захвачены.
Тридцать первого октября оба пролома стали настолько большими, что могли свободно пройти два человека плечом к плечу. На следующий день враг, несмотря на дождь, а может, именно поэтому, пошел на штурм сразу по всей линии обороны. Если бы у нас были фитильные мушкеты, возникли бы большие трудности с ведением огня. Кремневые тоже давали осечку из-за дождя, но все же стреляли. Основные удары наносились в местах проломов. Там я и сосредоточил большую часть своих мушкетеров, а ополченцев разместил на менее сложных участках.
Я был на бастионе возле самого опасного пролома. На нас перла терция, ощетинившаяся пиками, хотя конница на нее нападать не собиралась. Привыкли так атаковать. Когда-то в полевых сражениях это было эффективно. Времена изменились, огнестрельное оружие внесло свои правки, но забронзовевшая военная испанская машина меняться не желала. Мы встретили терции картечью из пушек разного калибра, в том числе трофейных, которых у нас было много. Я приказал стрелять по готовности, не залпом, чтобы наносили больше ущерба. Удачные выстрелы выкашивали целые шеренги, но терции продолжали шагать медленно и уверенно. Было что-то завораживающее в этом самоубийственном движении.
Когда терции подошли метров на пятьдесят, подключились наши мушкетеры. Попадали нечасто, но все-таки урон наносили. Вражеские мушкетеры, выдвинувшись вперед, попробовали обстрелять нас в ответ. Оружие у них было фитильное и тяжелое, стреляло с подставок-рогулек. Из-за дождя выстрелить, в лучшем случае, получалось у трети. Остальные, караколируя, отходили в тыл с заряженными мушкетами. Результативность у них была околонулевая, потому что мои стреляли из укрытий, не подставлялись. Били по готовности, намного чаще и метче. Шеренги имперских мушкетеров стремительно редели. Особенно сильно, когда почти в упор стрелял картечью фальконет. Железные, свинцовые и каменные шарики делали сито из передних врагов. Окровавленные ошметки разлетались на десятки метров, сильно деморализуя имперских солдат.
Я тоже вносил посильный вклад, убивая из винтовки конных командиров. Они были удобной мишенью, неподвижной и достаточно крупной. Первыми шлепнул владельцев дорогих кирас, затем перешел к тем, что защищены поплоше. Одни падали сразу, другие после паузы, словно решали, стоит ли валиться в грязь, пачкаться?
После очередного моего попадания, когда в терции не осталось ни одного конного, в ней сломалась внутренняя пружина. Попятились мушкетеры, которых стало заметно меньше. Импульс передался пикинерам и алебардистам. Строй распался на фрагменты разной величины, которые начали отступать с нарастающей скоростью. Их подгоняли выстрелы из мушкетов и фальконетов.
— Прекратить огонь! — скомандовал я.
Приказ продублировали командиры рот, после чего на моем и соседнем бастионе стало тихо.
Зато возле второго пролома, который я считал менее опасным, все еще шел бой, причем выстрелы слышались внутри города. Сняв по одной роте с двух бастионов, я скорым маршем устремился туда. Улица у крепостной стены была пуста. На валу, возведенном напротив второго пролома, отбивались ополченцы. Большая часть их была вооружена пиками и алебардами. Пока держались. Плохое владение оружием компенсировалось удобной позицией — выше противника.
Я стремительно взбежал на вал и нос к носу столкнулся с офицером-германцем, вооруженным шпагой. Встреча оказалась неожиданной для обеих сторон. Визави не сразу понял, кто я такой, принял, наверное, за своего, ворвавшегося в город через другой пролом. Я направил ему в живот ствол винтовки и нажал на курок. Кремень щелкнул звонко, но выстрел раздался с небольшим запозданием, которое показалось мне длиной в вечность. Мы вдвоем смотрели на мою винтовку, оба с надеждой, но один ждал выстрела, а второй осечки. Повезло мне. То ли пуля ударила сильно, то ли германец дернулся от