Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков - Владлен Семенович Измозик
Но даже сосредоточив всю полицейскую власть империи в одном ведомстве, подозрительный Александр I умудрился не отдать ее в одни руки: в один из декабрьских дней 1811 года правитель Особенной канцелярии министра полиции Я.И. де Санглен, по его словам, получил от императора личное и секретное приглашение приехать в Зимний дворец… Император принял де Санглена очень ласково и даже потчевал его чаем с сухарями, долго беседовал с ним о разном и, наконец, отпустил со словами: «До свидания, теперь мы часто будем видеться». И действительно, тонкий мастер придворных интриг еще в ранней юности в совершенстве постигший эту хитрую науку, Александр I сумел сделать так, чтобы информация о работе Особенной канцелярии министра полиции притекала к нему из двух независимых источников. С одной стороны, по должности подобные доклады должен был представлять государю сам министр полиции А. Д. Балашов. С другой — Балашова царь всегда мог проверить во время доверительных и тайных бесед с начальником его Особенной канцелярии Я.И. де Сангленом, начинавшихся под вечер и заканчивавшихся часто поздно ночью. Естественно, до поры до времени Александр I держал от Балашова в совершенной тайне эти ночные посиделки. Однако не забывал делать министру некоторые намеки, а начальнику канцелярии рассказывать разные гадости о его шефе. Таким путем подозрительный «сфинкс» вбивал между двумя сановниками клин, дабы они не «спелись», и информировали его о деятельности высшей полиции действительно независимо друг от друга. Апогея эта система взаимной слежки достигла во время печально известной травли и последовавшей вскоре затем отставки М. М. Сперанского. К 1812 году этому государственному деятелю удалось практически окончить работу по укреплению аппарата исполнительной власти: была завершена министерская реформа (породившая на свет и пост, давший столь большую власть Балашову) и учрежден Государственный совет.
Сперанский приступил к разработке гражданского законодательства, которое считал основой основ государственной системы. При выполнении этой задачи им был взят за основу знаменитый «Кодекс Наполеона», который сам император французов называл величайшей из своих побед. Это «галломанство» вызвало резкую антипатию различных ура-патриотов, вроде небезызвестного графа Ф. Ростопчина. Не было такого преступления, в котором не обвиняли бы Сперанского его недруги! Подозрительный Александр I, видевший даже в учреждении министерств угрозу своей самодержавной власти, чутко ловил каждую сплетню о своем недавнем любимце, и уже решился про себя принести отслужившего свое реформатора в жертву галлофобам.
А. Д. Балашов, имевший необычайную склонность к интригам, тонко чувствовавший, как и полагается царедворцу, малейшее изменение настроения монарха, стал активно интриговать против Сперанского — своего благодетеля, используя для этого все возможности, предоставленные законом министру полиции. Для начала он обвинил Сперанского не больше не меньше как … в чернокнижии! Когда эта «утка» успеха у Александра не возымела, Балашов представил императору якобы перехваченное его службой письмо к Сперанскому с вложением многотысячной взятки. (Заметим в скобках, что в мздоимстве Сперанского никогда не упрекали даже злейшие враги). Правда о нахождении в конверте огромной суммы можно было судить лишь по надписи на нем: самих денег Балашов не представил, хотя Александр I требовал этого довольно настойчиво. Запутавшись в балашовских уловках, Александр I стал все чаше прибегать к услугам своего «агента влияния» в министерстве полиции — Я. И. де Санглена. Де Санглен, носивший французскую фамилию, но считавший себя совершенно русским (однажды он даже едва не подрался на дуэли с французским офицером, пренебрежительно отзывавшемся о России и русских) в вопросах следствия проявлял просто-таки немецкую щепетильность. Отказавшись выполнить августейшую просьбу «познакомиться» со Сперанским поближе (то есть шпионить за ним), Санглен, в то же время, совершенно отказался верить в сказки о его занятиях чернокнижеством. И вообще он даже отстаивал перед Александром I полезность всякого рода мистических обществ. «Слова „иллюминат“, „франкмасон“ обратились у нас как будто в брань, — говорил он императору во время очередной ночной беседы, — но в корне своем ложи не иное что, как школа духовного развития и возвышения человека. О злоупотреблениях молчу: где их нет?» Но упрямый Александр I настаивал на том, что для полной безопасности «надобно чтобы тайных лож от правительства не было, а ложа Сперанского … должна обратить на себя внимание полиции». Отставка и ссылка Сперанского была уже неотвратима, и Александр I настоял на том, чтобы во время высылки и опечатывания бумаг опального реформатора де Санглен неотлучно находился при Балашове, а потом выслушивал рассказ об этих событиях из уст министра и начальника его особенной канцелярии по отдельности. Царь не доверял не только Сперанскому, но и тому человеку, который последние несколько месяцев только и делал, что под Сперанского «копал». Таким образом, не успев возникнуть, министерство полиции тут же превратилось, с одной стороны, в объект пристального и ревнивого внимания императора, а с другой — в орудие и одновременно предмет различных интриг. Ни то, ни другое не способствовало усилению этого ведомства. Эти обстоятельства, в значительной мере, предопределили и последовавший уже после окончания Наполеоновских войн его крах.
Вообще же к началу Отечественной войны Россия подходила с чрезвычайно запутанной структурой высших полицейских учреждений, что не могло не сказаться
Ознакомительная версия. Доступно 22 из 110 стр.