Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром

не была новинкой уже и в XVII веке. Политический извет и следовавший за ним розыск часто связывали воедино нанесение ущерба государевым интересам и злоупотребления по службе. Сибирский воевода, присваивавший себе часть ясака, который местные народы («инородцы») платили «белому царю» соболями, не просто занимался недозволенной деятельностью, но наносил ущерб «государевой казне», а это уже было политическим преступлением. Оттенок измены имели нелегальные торговые контакты с недавно покоренными подданными или соседями. К тому же такой донос нередко был средством борьбы местного населения против распоясавшегося воеводы, не просто бравшего взятки, но доводившего их до невыносимого предела. Из-под такого доноса нередко проступала еще одна грань: конфликт интересов различных групп служилых и торговых людей. Яркими примерами могут служить дела, разыгравшиеся в Восточной Сибири и найденные в архиве историком Н. Н. Покровским. В августе 1626 года к тобольским властям обратились со взаимными обвинениями жители города Енисейска и тамошний воевода Андрей Ошанин. Первым объявил «слово и дело государево» казак Иван Обухов, требовавший отправить его в Москву. После уговоров он изложил суть дела тобольскому архиепископу Макарию. По его словам, воевода вел запрещенную личную торговлю с «ясашными людьми» (народы Сибири и Севера, платившие налог пушниной). В 1626 году воевода с доверенными торговыми людьми отправил в тайгу товаров на 600 рублей для обмена на пушнину. По тем временам это была весьма крупная сумма. Когда торговый караван вернулся, воевода приказал доставить груз прямо на свой двор. Это означало неуплату десятой части в виде таможенной пошлины. Енисейские служилые люди силой остановили разгрузку судна. К воеводе отправилась депутация во главе с казачьим атаманом Василием Алексеевым. Там в это время Андрей Ошанин отмечал с торговцами удачное завершение выгодного похода. Пир был прерван появлением служилых людей, зачитавших указы государя, которые воевода нарушил. Закончилось все дракой и стрельбой. Один человек был убит и несколько ранено. Воевода сумел со своими людьми доставить пушнину к себе на двор, а ночью отправил в Туруханск.

Одновременно в Тобольск поступили групповые «изветы» на енисейского воеводу. Промысловые люди обвиняли его в том, что он освобождает от податей тех, кто помогает ему в незаконной торговле, зато на других накладывает дополнительные налоги и тяготы. Стрельцы сообщали о конфискации лошадей и жилья для проведения тайных торговых операций. Был и «политический» аспект жалоб: воевода использовал принуждение «ясашных людей», а это было причиной их «шатости» (ненадежности, склонности к восстаниям). Пришла бумага и от «ясашных людей». Они писали, что им вместо хлебного жалованья выдают мякину. В свою очередь, воевода подал «извет» на енисейский служилый мир, обвиняя его в бунте и измене. По версии воеводы отряд, отправленный в поход, напал на «верных ясашных тунгусов», разграбил пушнину, приготовленную для ясака. Следствие начали вести в Тобольске. Первичные материалы были отправлены в Казанский приказ. Туда они поступили в середине ноября. Москва одобрила меры тобольских властей (направление в Енисейск специального уполномоченного для сыска), приказала пытать казака И. Обухова, если он по-прежнему будет проситься для полного извета в столицу. В результате енисейский воевода был смещен. Эго, конечно, не означало исчезновения взяток, коррупции и других экономических преступлений.

Через 14 лет там же, в Тобольске, началось дело, связанное с «изветами» подьячего Савина Кляпикова. Этот человек тридцать лет работал в различных органах воеводского управления, знал все хитрости приумножения доходов и сам ими пользовался. Но к 1640 году по каким-то причинам оказался за пределами узкого круга доверенных лиц. Скорее всего, в силу оскорблённого самолюбия он начал писать, изготовив несколько десятков доносов. Кляпиков утверждал, что в городе сложился преступный союз воевод с казачьими атаманами. Поскольку знал подьячий много, то он не только приводил факты, но и раскрывал механику экономической преступности и коррупции. Среди важнейших: фальсификация отчетных финансовых документов, составление подложных денежных ведомостей на подставных лиц, хищение казенного вина (тащили «скляницами и туесами», пили в самом государевом погребе «по дважды и по трижды на всякий день»), прием хлеба, круп, муки, соли в государевы амбары при помощи нормальных гирь, а отпуск — облегченными. Проверка последнего обвинения специальной комиссией обнаружила в двух четырехпудовых гирях и одной двухпудовой недостачу веса в 6,75 %. Оказалось, что эталонные гири были присланы с железными дугами. В Тобольске наловчились их снимать и надевать. Это давало доход до 10 % принимаемых продуктов. В результате, как говорилось в «изветах», правители города строят себе «обширные хоромы», амбары для награбленного.

Обвинения в экономических преступлениях усиливались политическими. Например, хищение вина вело к оскорблению «государевой чести» — одному из самых серьезных преступлений. Дело было в следующем. По торжественным датам полагалась раздача государева вина служилым людям. Количество чарок зависело от сословного статуса. Получавший чарку был обязан принять ее бережно и произнести пожелания здоровья и многолетия царю. В результате же краж в Тобольске вино при раздаче было «смешано вполы с водою». А это уже было политическим делом, ибо тост был уже не полноценный. С. Кляпиков приводил и другой пример политического недомыслия, а может, и похуже, воеводы князя П. И. Пронского. Тот арестовал казака по «пустому делу» в день царских именин и четыре часа держал его «в железах». В результате этот казак не смог порадоваться государеву празднику.

Бывало и так, что изветчик не просто сообщал о нанесении ущерба фискальным и хозяйственным интересам государства, но отмечал, что это сопровождалось «непристойными словами» или даже жестами, что указывало на «злой умысел». Сочетание непристойных слов с поступками против фискальных интересов государя находится также в делах, касающихся товаров, производство и торговля которыми являлась государственной монополией. Например, одним из важнейших сюжетов «государевых дел» XVII века была звонкая монета. Естественно, что ее самодеятельное производство (фальшивомонетничество) считалось преступным и было предметом политического извета. Конечно, нельзя все розыскные дела о «заповедных товарах» называть политическими. Критерием здесь может служить применение формулы «слово и дело» или сочетание с другими нарушениями, которые в глазах современников явно выступали как политические.

Здесь уместно поставить вопрос: кто были доносчики? Каковы были мотивы их поведения? Как всегда бывает в реальной жизни, подачу доноса определяли разные мотивы. Обращает внимание, что среди выкликавших «слово и дело» было много заключенных. Причину этого откровенно объяснил в 1623 году некий Федька Овсянников, обвиненный в разбое: «Сижу-де я в Белеве в тюрьме … в напраслине пятый год … и я … затеял за собою государево слово, для того, чтобы Государь велел меня взять к Москве». Не случайно здесь так много было ложных «изветов».

Следующая группа — доносы на родственников. Они нередко