Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром

связаны с экономическими интересами, обычной завистью и другими конфликтами в семье. Например, вскоре после июньского восстания 1648 года в Москве дворянин Порфирий Иванович Колтовский подал донос в Разрядный приказ на своего племянника Семена, имевшего поместье в Каширском уезде. В качестве доказательства дядя передал полученное от племянника письмо. В нем, в частности, были такие строчки: «Государю моему дядюшке… Сенька Колтовский челом бьет… Слышал я, государь дядюшка, что ты… хочешь их (крестьян, принадлежавших Семену. — В. И.) за себя вывесть, и нынеча Государь милостив, сильных из царства выводит, сильных побивают ослопьем („ослоп“ — дубина, утыканная на одном конце гвоздями. — В. И.) да каменьями, и ты государь насильства не заводи». Мотив дядюшкиного доноса вполне понятен. Семена сослали в монастырь с запрещением писать, иметь бумагу и чернила, а дядя Порфирий, наверно, вывез к себе крестьян из имения племянника или полностью прибрал его себе. Примерно в это же время, в 1649 году, в городе Ливны некий Кондрашка Кожухов крикнул «слово и дело» на брата своего Ваську. Доносчик утверждал, что часть имущества брата приобретена у беглых людей князя Якова Черкасского. При обыске у Васьки были изъяты «сабля булатная, шапка бархатная с лисицей, рукавицы теплые под вишневым сукном, портки льняные с тесьмами, да чекмень зеленого сукна („чекмень“ — мужской суконный полукафтан со сборками сзади. — В.И.)». Но в данном случае обвиняемый сумел отвергнуть обвинение в связях с беглыми и доказать, что вещи приобретены законным путем. В конечном счете сам Кондрашка признал свою ложь: «Про рухлядь сказал с пьянства и с безумства». Решено было доносчика «бить батоги нещадно» и после этого освободить, а «рухлядь … отдать Ваське».

Мощной основой доносительства являлись, конечно, служебные интересы. Стремление напомнить верховной власти о своем усердии, «подставить» соперника или начальника, вернуться из опалы — все эти мотивы весьма прозрачно просматриваются во многих следственных делах. В 1630 году таким образом возникло одно из самых громких политических дел XVII века. Донос подал Андрей Иванович Голубовский. Незадолго до этого на посту костромского воеводы его сменил князь Петр Федорович Волконский. Ему, видимо, хотелось вернуть себе прежнее положение. Обвинил он не какую-нибудь мелкую сошку, а игумена Переяславль-Залесского Никитского монастыря Афанасия. По версии Голубовского, Афанасий, заехав к нему в гости, в ходе доверительной беседы резко критиковал внешнюю политику царя Михаила Федоровича. В частности, игумен якобы утверждал, что государь «посылает разорять острожки польские и литовские», тратит средства на подкуп турецкого султана и шведского короля, добиваясь их нападения на Речь Посполитую, а гонца польского посла по приказу властей избили плетьми в Вязьме. Получалось, что русское правительство ведет неразумную политику, стремясь к войне с Польшей, в то время как польский королевич Владислав получает помощь «от немцев и Венеции». Опрошенные свидетели подтвердили лишь, что игумен действительно за обедом рассказал про избиение лиговского гонца в Вязьме, сопроводив это словами: «Отдадут королевич и поляки позор свой бордзо (с лихвой)». О других эпизодах они ничего сказать не могли, сообщив, что Голубовский и игумен после трапезы остались наедине. Игумен решительно отвергал эти грозные обвинения. В результате личный допрос игумена провел отец Михаила Федоровича и его соправитель, патриарх Филарет. Это объяснялось тем, что обвинялся один из чинов высшей церковной иерархии, а речи игумена затрагивали и самого патриарха. В результате Филарет объявил Афанасию «великую милость»: «Впредь с таким бездельником с Андреем Голубовским и с иными» не водиться, ехать в монастырь, но шесть недель не служить. Патриарх подчеркнул, что наказывает игумена наедине. Все это означало, что Филарет не имел полного доверия ни к доносу, ни к оправданиям Афанасия, решив, что дыма без огня не бывает.

Гораздо чаще такие столкновения происходили на уровне местных властей. Осенью 1670 года веневский стрелецкий и казачий голова Трофим Мезенцев обвинил воеводу Дорофея Солнцева, который «твоего Великий Государь указу не слушает, держит на Веневе черкес и цыган с заповедным воровским товаром, с табаком и … велит торговать для своей бездельной корысти». Трофим писал об этом в Стрелецкий приказ, но последствий это дело не получило. Тогда изобретательный голова подкрепил донос политическим изветом. Согласно ему, воевода не только наносил экономический ущерб интересам казны, торгуя контрабандным товаром, но и находился в прямой связи с «бунтовщиком» Стенькой Разиным. Воевода велел «многим приказным людям» читать «прелестные грамоты» Разина, где упоминался и сын царя Алексей Алексеевич (Алексей умер в 1670 году шестнадцатилетним. Разинцы распространяли слухи, что царевич идет с ними на Москву. — В.И.). Такое же обвинение подал стрелецкий голова города Карачева Сенька Коржавин на воеводу Ивана Шепелева. В «извете» утверждалось, что воевода освобождает «лихих людей», взяв с них «откуп», ведет переписку с «вором Стенькой Разиным» и хочет сдать ему город. В доказательство стрелецкий голова ссылался на сведения приказного человека Семена Шишкина, а также на то, что воевода ездит за город с пищалью «неведомо для каких дел». Розыск, судя по всему, закончился для Ивана Шепелева благополучно. На допросе он объяснил возникновение «государева слова» тем, что главный свидетель, Семен Шишкин, растратил 70 руб. казенных денег (сумму по тем временам достаточно крупную. Это около 1000 руб. конца XIX века. — В. И.) и искал выход из этого положения. Наконец, масса доносов возникала в результате ссор, частных конфликтов и тому подобных эпизодов повседневной жизни. Пожалуй, меньше всего доносов связано с глубокими политическими убеждениями. Во всей массе доносов государя и часть его окружения прежде всего интересовали собственные политические мотивы: стремление удержать власть, желание выявить опасных политических противников и конкурентов и не допустить чего-либо подобного впредь.

В этом отношении великий час политического розыска наставал в ходе народных восстаний и после них. Как уже говорилось выше, возможностей для этого XVII век давал предостаточно. Особенно много следственных дел связано с восстанием Степана Разина. Причем, кроме сыска непосредственных участников движения, власти прибегали и к допросам их родственников. Так козловский воевода С. Хрущев докладывал в Разрядный приказ в начале 1671 года о деле детей боярских братьев Филимона и Лазаря Щетининых, перешедших на сторону восставших. Поскольку братья скрылись, были взяты их жены Агашка и Фимка, приведены в Козлов, «допрашиваны и пытаны». Хотя несчастные женщины уверяли, что «воровства и измены мужей своих не ведали», их «посадили за приставы» (в тюрьму), а затем отправили в Москву для дальнейших допросов. Особый интерес вызывала возможность связи восставших с кем-либо из настоящего или бывшего окружения царя. Не случайно среди десятка вопросов, которые царь Алексей Михайлович лично составил перед допросом С. Разина Боярской думой,